6

Назавтра Алене показалось, что она заболевает.

«Только этого не хватало! Последние дни расписаны по минутам, а тут такое!»

Болела она редко, но, как говорится, метко. Если простуда, то с температурой и затяжным бронхитом. Если першит горло, жди настоящей ангины: с гнойными пробками, не позволяющими даже глотнуть воды, и нестерпимой болью от любого движения. Если грипп – вообще пиши пропало. Он протекал тяжелейшим образом, поражая все, что можно и нельзя, и Алена валялась как тряпка: ни руку поднять, ни до туалета доползти.

Алена категорически отказалась от врача: пока, кроме небольшого упадка сил и еле ощущаемой ломоты в мышцах, ничего не было.

– Это все вчерашняя прогулка по Ленгорам! – с отчаянием сказал Матей. – Ты еще распахнулась, скинула платок… Вот говорил тебе, но ты же упрямая, как ослица!

Алена махнула рукой:

– Да мне было жарко… В общем, идите по своим делам. Куда вы там запланировали? Дарвиновский музей, зоопарк? Ну и отлично! Ни в коем случае не меняйте планы!

Матей мотнул головой и вышел за дверь, а Элишка явно оживилась. Она обожала бывать вдвоем с отцом. Он интересно рассказывал разные истории, покупал по два-три мороженых, исполнял любую прихоть и всегда был в хорошем настроении. Мама же могла закапризничать, устать, а уж про три порции мороженого и разговора быть не могло! «Эля, у тебя слабое горло!»

«Ну конечно! – подумала Элишка. – Вот интересно, чем оно слабое? А если и да, холодное – это закалка! Но мама есть мама. Точно, упрямая, как ослица. И прав папа про расстегнутое пальто и сброшенный шарф, – как ребенок, ей-богу! На вечере была напряженная, как будто боялась кого-то встретить. А вышла на улицу – и разгулялась, даже танцевала… Ой, а классно, что сегодня мы будем вдвоем с папой! Здорово просто! Мамуля, прости.

Конечно, я их обоих люблю. Но все-таки папу чуть больше. Совсем чуть-чуть, со спичечную головку. А мама походу догадывается… Ворчит на папу, что он готов исполнять любые мои желания. А папа говорит, что, мол, кто еще. Что он не уверен, что в моей жизни будет мужчина, готовый исполнить все желания. Интересно, почему это он не уверен? Я что, некрасивая?»

– Да идите уже! – разозлилась Алена, когда муж в очередной раз подоткнул ее одеяло. – Матей, ну сколько можно, отстань! Подумаешь, слабость! Я просто устала. И звонить мне не надо, я буду спать!

Выкатились. Ушли наконец. Алена поставила градусник и глотнула чай с лимоном, приготовленный заботливым мужем.

Чудесное изобретение природы – лимон. А уж лимон в чае – просто восторг. Как, кстати, и в кофе.

Немногие понимают, как это – кофе с лимоном. Кофе ведь может быть с молоком или черный. Так было раньше. Конечно же, настоящий – это черный, без всякого там молока или сливок. Турецкий, на песке, или армянский, из зерен. Лучше всего – смолотый на ручной кофемолке, а еще лучше – передающейся по наследству, от бабушки или прабабушки…

У Алениной бабули тоже была ручная. Деревянный корпус, маленький ящичек для уже смолотого кофе, и овальная фарфоровая накладка на корпусе: кремовый медальон с потертыми зелеными листочками. Бабуля садилась на крыльцо и начинала медленно крутить ручку – сначала с усилием, потом легче. Пару раз она чуть приоткрывала деревянный ящичек и разглядывала помол: крупноват или достаточно мелок? Потом, прижимая свою кофемолку, как драгоценность, вставала и, переваливаясь, торопилась в кухню, чтобы пересыпать кофе в турку. Кофе всегда мололся на раз.

«Никаких запасов, ты что! Как это впрок? Кофе – и впрок? Нет, моя милая. Даже через час он уже будет не тот, понимаешь? Запах! – Бабуля поднимала глаза к потолку и тянула носом воздух. – Запах исчезнет! А в кофе, Алонка, запах ничуть не менее важен, чем вкус. Какой это кофе – без запаха? Нет, – повторяла она, качая головой в кипенно-белом ситцевом платке. – Только на раз, и только тут же, за минуту до варки!»

Колодезная вода, маленький огонек. Турка тоже была старой, медной, закопченной и опаленной огнем: ее бабуля почему-то никогда не чистила. Кастрюли и чугунки чистила – яростно, до блеска, а турку нет. Нельзя.

Алена следила как завороженная. Вот медленно, совсем медленно, поднимается кудрявая пенка. Доходит почти до края – и бабуля ловко, в секунду, снимает ее. Пенка тут же оседает, плавно опускаясь, и бабуля – хоп! – возвращает турку на огонь. И так три раза.

«Зачем три? Так положено, так меня учили, – важно поджимает губы бабуля. – Ну, что застыла? Идем пить кофе!»

Они садятся за деревянный, очень старый, покрытый скатеркой с вышивкой стол. Скатерка вышита кем-то из женщин, бабуля не помнит кем. То ли мамой, то ли теткой, то ли старшей сестрой. Ткань из серого льна, повседневная. Праздничные всегда были белыми, с кружевом и мережкой. Такие приходилось отстирывать кипятком, нашатырем, щелоком – ох и морока!

Кофе разлит по чашечкам. Нет, не по драгоценным фарфоровым, они же не богачи. Но маленьким, тяжеленьким, похожим на половинки апельсинов, – потому что оранжевые, круглые, с круглой же удобной ручкой. Как будто разрезанный пополам апельсин: верхняя крышечка срезана, нижняя – вот она: пей, моя девочка, пей.

Алена вытащила градусник – ну да, как и думала, 37,1. Это теперь не считается температурой. Когда-то считалось, а теперь норма. Как и черный кофе, сваренный в турке, перестал быть единственно правильным. Сколько теперь разновидностей? Все и не упомнишь. Эспрессо, латте, макиато, ристретто, фраппе, ну и по-турецки (что всегда был обычным правильно сваренным кофе). Бывает капсульный и растворимый. Про американский кофе в огромных стаканах не говорим – это смешно.

«Все изменилось, – думала Алена. – Люди, мир, ощущения. Все. Не изменились только воспоминания. Даже обиды и боль трансформировались, приняли другие смыслы и очертания, а воспоминания оставались такими же.

Куда меня понесло? Ладно, хватит. И все-таки зря я поехала. Зря. Хотя ничего страшного не случилось, даже наоборот… Ну, доказала себе, что сильная? Нужно было подтверждение? И что изменилось? Да ничего.

Все, спать. И надеяться, что проснусь здоровой. Потому что никаких признаков простуды или там гриппа нет. Просто организм дал сбой, срыв. Столько стрессов… Но теперь все позади».

Алена повернулась к стене, натянула одеяло и закрыла глаза. Блаженство.

Странно, но снился ей чудесный сон.

Так редко бывает в болезни, когда накрывает холод и мрак, или удушливая духота, тошнота и самые страшные воспоминания. Да что воспоминания: ужасы, от которых человек вскрикивает, обливается потом, просыпается, и еще долго, минут пять (а они тогда вечность), не может понять, что это всего лишь сон, морок, все не по правде. Человек оглядывается, и видит, что он дома, в своей кровати, и с облегчением выдыхает, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце, не так страшно бухает, не рвется из груди. Выравнивается дыхание, и человек ощущает одно: огромное, просто великое счастье, что все приснилось. Он жив, его не мучают, и здоровы дети, и не сгорел дом, нет никаких похорон и закрытых черными тряпками зеркал. И он смотрит на свои руки, во сне покрытые сочащимися язвами, а язв нет, и засохшей крови тоже. Он дома, в своей кровати, а сон – лишь следствие болезни, высокой температуры, которая скоро, как и положено, пройдет. Но еще долго, неделю или две, он будет бояться ночи.

Страшные сны, сколько их было в Алениной жизни… Сейчас ее сон был спокойным и светлым. Как будто в дедушкином проекторе допотопных времен крутили скрипучую от времени пленку со старым домашним фильмом, с самыми лучшими воспоминаниями.

Вот они с сестрой Данкой: маленькие, еще дошкольницы, в деревне у бабули – лучшем месте на свете. Бабуля отпустила их погулять, но не дальше поля.

– В лес заходить нельзя, слышите, галделки?

Бабуля смотрит строго, но в глазах плещется море любви, и сестры не боятся. Знают, что в худшем случае их лишат вечерней прогулки, – а это нестрашно, потому что там они все равно торчат у скамейки старушек-соседок. Там прогулки-то – три метра вправо и три влево. Или, например, на ужин бабуля подаст скучную яичницу с хлебом, без домашних колбасок и соленых огурчиков, и уж точно не напечет любимых блинчиков с ягодами. Но все это можно легко пережить, потому что в их с сестрой комнате есть запасы. Да-да, запасы сладостей! Печенье, конфеты, вафли, орешки… А назавтра бабушка все забудет.

В лес, оглядываясь, иногда забегали, но тут же выскакивали: страшно. Мало ли, кто бродит по лесу? Мало ли, кто из чужих?

А ведь такие случаи были…

Давно, сто лет назад, когда бабуля была еще девочкой, пропала ее подружка – Весна. Рыженькая, курносая, конопатая, очень смешная. Ушла в лес и пропала. И ничего не нашли, а как искали! Все деревни в округе искали, жандармы, полиция, начальство из города, и никаких следов.

Значит, увели Весну.

– Кто, куда? – затаив дыхание, спрашивали сестры. – И, главное, зачем?

Бабуля горько вздыхала:

– Лесной человек. Или бандит какой. Или в прислуги бесплатные, кто ж знает?

Про лесного человека они слышали: он бывает и злой, и добрый. Смотря какое настроение. Захочет – поможет и выведет из леса заблудившегося, укажет дорогу. Захочет – погубит, уморит, заставит кругами бродить, пока тот не помрет от голода и усталости. Вот такой он, лесной человек.

– А может, он на ней женился? – догадывается Данка. – Понравилась ему, он и женился.

Бабушка машет рукой:

– Идите уже! Только в лес ни ногой!

Им хватало и поля – засеянного то горохом, то овсом, и светлой кромки у начала леса, и петлястых дорожек, пригорков с ромашками и васильками. Деревенских улиц, широких и чистых, палисадника у дома – с огромными шапками пионов и высокими стрелками гладиолусов. Хватало даже заднего двора и сада, где ровно в ряд стояли раскидистые старые вишни и сливы, яблони и груши, и всегда, в любую погоду, была тень и прохлада. С двух сторон от сада был огород: бесконечный, во всю длину участка, с кабачками и тыквами, баклажанами и помидорами, огурцами, перцами, зеленью, капустой, картошкой. А позади, у заднего забора, выходящего в поле, росли ягодные кусты. Крыжовник, смородина, жимолость, облепиха…

Вкуснота и раздолье – вот чем было их детское лето. Свобода…

Алене снилось поле, светло-зеленое, только взошедшее. Как они бегут, раскинув руки, и кричат. Что кричат? Да ничего, какое-нибудь глупое «А-а-а!», и ветер разносит крик, и развевает волосы, и путается в коленках платье, а в сандалии набиваются мелкие камешки, трава и земля. Но это ерунда – сандалии они вытряхнут, косы переплетут, а вот свобода! Такой свободы больше не будет нигде.

Они возвращаются – растрепанные, чумазые, с оторванными карманами на платьях, с синяками на ногах, с травинками в волосах, усталые и голодные. Бабушка гонит их умываться и переодеваться в чистое, говорит, что они поросята и жить им нужно в хлеву, рядом с толстой и вредной свиньей Мартой, там им самое место.

После обеда они плетутся в свою комнату, а совсем не в свинарник (где, кстати, отвратительно-кислый запах). В деревянных кроватках уютно и мягко, и пахнет чистым бельем, а им хочется спать…

Еще снится парк, где они с Матеем катят коляску с дочкой. Моросит мелкий дождик, но еще тепло. Разноцветные листья устилают дорожки, и воздух яркий и вкусный, напоенный свежей влажной землей, прелыми листьями, покоем и счастьем, их младенцем.

Снится Рождество и вечерняя Прага, от красоты которой замирает сердце. Данка снова уговаривает их переехать, потому что «Прага столица, а Братислава деревня – неужели не ясно?», а Матей, патриот Братиславы, снова спорит. Данка машет рукой, кривит лицо и повторяет, что не променяет Прагу ни на Париж, ни на Лондон. А Алена просто счастлива, что рядом сестра, муж и дочка. А дома, у Данки, ждут папа и мама и праздничный стол: жареный карп, рыбный суп, картофельный салат и сдобная ванночка с изюмом и миндалем.

И украшена елка, а под елкой стоит белоусый добродушный Санта, в красной куртке и красных штанах, в колпаке и смешных очках на толстом носу. А в мешках и мешочках – подарки, всем без исключения. Подарки ждет Элишка и в нетерпении дергает взрослых: «Когда мы домой?»

Алена блаженно улыбается и выпрастывает затекшую руку.

Просыпаться не хочется, она будет спать дальше. Только бы не разбудили, только бы…

И в эту минуту раздается телефонный звонок.

Ну разумеется, кто бы сомневался! Как всегда, вовремя, у мужа есть такая способность. Алена злится, нашаривает телефон под подушкой и, не открывая глаз, принимает вызов.

– Привет, – слышит она незнакомый голос. – Ну, как ты? Всем довольна?

Она привстает на локтях, встряхивает головой, откидывает волосы и наконец открывает глаза.

– Кто это? – механическим голосом спрашивает она и смотрит на экран.

«Номер не определен», – написано на экране.

Алена резко садится и хрипло повторяет:

– Кто это?.. Кто вы?

Анонимный абонент усмехается:

– Что, не узнала?

Узнала. Она узнала Левку.