5

Такси подвезло их ко входу высокого здания гостиницы на Ленинских горах. Вход был украшен традиционными разноцветными шариками и большим баннером:

Добро пожаловать, дорогие выпускники Государственной академии нефти и газа!

Керосинка, Губка – так называли их институт в те далекие времена, когда они были студентами. Теперь академия… Что ж, здесь любят громкие названия.

Швейцар на входе вежливо поклонился и внимательно рассмотрел их пригласительные билеты.

На пригласительные не поскупились: атласная бумага, золотое тиснение и золотые же буквы, ну и нефтяная вышка в углу, – все как положено.

– Второй этаж, – сказал швейцар, – а там уж вас встретят.

Поднялись на второй этаж. Двери лифта открылись – и они увидели нескольких молодых людей, парней и девушек, с растянутыми до ушей улыбками.

Они снова попросили пригласительные и радостно сообщили, что их с нетерпением ждут.

– Просим, проходите в зал! Скоро начнется официальная часть, потом концерт, а потом праздничный ужин!

Алена взяла мужа за руку. Он чуть пожал ее, как бы успокаивая, – мол, не дрейфь, милая, все будет отлично, я с тобой.

Растерянная дочь взяла отца за вторую руку. Рука была влажной, вспотевшей.

«Волнуется девочка, – подумал Матей. – Хотя ей-то что? Ну да, чужая страна, большое скопление людей. Русский она знает плохо, точнее, вообще почти не знает. Зато знает английский, а говорят, что сейчас и в России многие говорят на английском».

К ним подошел распорядитель и провел в раскрытые двери зала для конференций. Там было душновато, и Алена нервно расстегнула две верхние пуговицы нарядной блузки – кремовой, с легкой, почти незаметной золотой нитью, высоким воротником и рюшами сверху донизу. Блузка была заправлена в узкую, изумрудного мерцающего цвета юбку-карандаш, замечательно подчеркивающую прекрасную фигуру. Стройную талию перехватывал светло-зеленый, переливчатый, неширокий ремень. В ушах, на пальце и запястье сияли украшения из зеленого аметиста и вермарина, которые Алена очень любила.

Чуть выдохнув, она успокоилась и наконец взглянула на дочь. Элишка, длинная и сутуловатая, как все подростки, очень смущенная и растерянная, крепко держала отца за руку.

«Смешная, – подумала Алена, – но славная. Старается держаться привычно, естественно, и все-таки видно, что стесняется. Из-за роста? Глупо комплексовать из-за роста сегодня, это же не восьмидесятые, когда девушка метр семьдесят пять считалась дылдой и каланчой».

А вот наряд дочери ее расстроил, слишком взрослый наряд. Ну да ладно.

Их усадили на третий ряд сбоку, да и какая разница? Матей оглядывался, вертел головой, пытаясь найти знакомые лица, что-то писал в телефоне, – в общем, был занят. Вытянув длинные ноги, Элишка расположилась в кресле и оглядывала зал.

– Слишком много золота, – шепнула она Алене. – Здесь вообще любят пышное и блестящее, правда? Наш отель, например, – прям царские хоромы! И почему, как ты думаешь?

Сцена и вправду блестела золотом: на парчовых занавесях, пышных бантах, завитушках кресел…

– Да уж, – хмыкнула Алена, – не Швеция. Минимализм здесь не в почете. Ну, знаешь, страна богатая, золота и алмазов много, а это показатель успешности и богатства. Видела бы ты царский дворец в Петербурге! Вот где бьющая по глазам роскошь! А почему бы и нет, куда это все, если не им, правителям? Помнишь, во Франции, в Версале? Там тоже роскошь и пафос. Рококо, барокко. Такие традиции. А здесь… – Алена вздохнула. – Здесь тоже есть люди небедные. Нефть – черное золото, как говорится.

Народ постепенно занимал места.

Алена видела, что публика разная: богатая, расфуфыренная и обычная, попроще. Были женщины и в длинных вечерних платьях, с колье на шеях, в меховых накидках. Этих рассаживали на первые ряды. Ну, разумеется. Здесь всегда уважали богатство. Но самое главное – здесь с радостью и как будто отчаянием его демонстрировали. Понимая, что все это может однажды закончиться? А пока – чем больше, тем лучше… Автомобиль люксового класса, шуба того же уровня, одежда, обувь, сумки. На сумках особенно отрывались. Алена читала глянцевые журналы и посмеивалась. Курорты самые топовые, дома – исключительно за́мки. Жить скромно – означало жить бедно.

Алена подумала о богатых людях других стран. Стран, где кичиться, демонстрировать свое богатство, свои возможности просто неприлично. Нет, миллионеры не ездили в старых корейских машинах! Но и всякие «Майбахи» и им подобные считались ненужными, неуместными. Чем плох, например, «Мерседес»?

И зачем нужен замок с бойницами, когда можно построить комфортный, уютный, современный, а главное – функциональный дом? А может, и правильно: слишком долго русские жили бедно, при полнейшем дефиците – ничего не могли себе позволить. Вот и отрываются, доказывая всему миру, что у них все в порядке.

Кроме шикарных женщин в вечерних платьях были и другие, в нарядных, но обычных костюмах, с еще теплыми, только сделанными укладками, на обязательных каблуках. Туфли без каблука считались здесь повседневными, не выходными, какими бы модными и недешевыми они ни были.

Алене было интересно разглядывать новую постсоветскую публику, ту, которую она совершенно не знала. А времена изменились, да еще как!

Алена помнила, как при Советах небедные люди из торговли боялись демонстрировать свои возможности. Да и что, по большому счету, тогда можно было продемонстрировать? Автомобиль «Волгу», а не «Жигули»? Костюм, сшитый у частного мастера, а не на фабрике «Большевичка»? Чешскую, а не советскую обувь? Да, заработать деньги в Союзе было сложно, но потратить – еще сложней.

У Матея звякнула эсэмэска. Открыв ее, он радостно сообщил, что пришел близкий приятель и ждет в вестибюле, – после чего вскочил и выбежал из зала.

Алена недовольно хмыкнула, мол, нашел время. Сейчас все начнется, а он…

И вправду, сцена вспыхнула ярким огнем. На заднем плане загорелся экран, по которому медленно поплыли кадры с видами Ленинского проспекта и близлежащих домов, и вот появилось здание самого института – еще со старой, советской вывеской: «Институт нефти и газа им. Губкина». Зимние кадры сменялись летними, в институтском дворике кучковались студенты. Затем камера двинулась в само здание, демонстрируя холлы и кабинеты, аудитории и лаборатории. Названия факультетов были сняты крупным планом, и, увидев свой, Алена почему-то занервничала и даже расплакалась.

Дочка смотрела на экран с интересом, что-то спрашивала у матери. Чувствуя ее волнение, взяла за руку.

Приятный закадровый голос комментировал происходящее на экране: столовая, актовый зал, кабинеты декана и ректора, фотографии профессуры, академиков, лучших студентов… Алена жадно вглядывалась, но знакомых не находила.

Камера оказалась на улице – и мелькнуло здание общежития. Алена подалась вперед, вынула руку из дочкиной ладони (мешает) и жадно вглядывалась в мелькавшие лица. Нет, снова никого из своих. Наверное, фильм был снят уже после ее отъезда.

Общежитие она не узнала: свежие светлые стены, новый лифт, новая кухня с новыми плитами, новые душевые. Камера заглянула в одну из комнат.

«Надо же, – удивилась Алена. – Разве сравнить с тем, что было у нас? У нас была нищета и убогость, почти разруха, по крайней мере, в местах общего пользования. А здесь красота: свежее, чистое, человеческое».

И, самое удивительное – в общаге появилось кафе! Не столовка с кислыми щами и липкими кашами, а вполне приличное место, где можно и пообедать, и поужинать, и просто выпить кофе с пирожным. И холодильники теперь, как сказал диктор, есть в каждой комнате, и даже кондиционеры!

Алена вспомнила, как где-то читала: проживание в общежитии теперь обходится дорого, не каждому по карману. Но и перемены, как говорится, налицо.

Экран погас. На сцене появился ведущий. По залу прошел восхищенный шепоток, и Алена поняла, что ведущий – человек известный, возможно актер или телеведущий.

Ведущий объявил, что сейчас («Да-да, прямо сейчас!») на сцену выйдут самые известные выпускники. Алена вжалась в кресло, не заметив, как вернулся муж и взял ее за руку.

На сцену поднимались те самые, с первых двух рядов, в костюмах от «Бриони» и рубашках от «Китон». Все понятно, успешные – это богатые. Алена хмыкнула и откинулась в кресле. Матей усмехнулся тоже.

Только дочка с прежним интересом во все глаза смотрела на сцену, куда поднимались важные, холеные дяди, – посматривающие и на ведущего, и на зал не то чтобы с презрением, но с высокомерием точно.

Алена пересчитала мощных (как подобострастно назвал их ведущий) мужчин. Дядьки все возрастные, примерно их с Матеем возраста. Ну да, все сходится: выпустились они за пару-тройку лет до событий, а потом кончился Советский Союз, пошла перестройка – и то, что по праву должно было принадлежать народу, досталось счастливчикам, успевшим отрезать сочный кусок пирога.

Кто-то из выпускников сказал короткую речь, кто-то поблагодарил родной вуз («За возможность стать тем, кем мы стали!»), кто-то попытался пошутить, но зал почему-то молчал. На все им хватило пятнадцати минут, и они с явным облегчением спустились со сцены и отправились на свои места.

Потом ведущий объявил фамилию какого-то человека, ставшего известным ученым (кажется, в газовой отрасли), но фамилию Алена не разобрала, потому что наконец-то облегченно выдохнула: его нет. Его нет среди богатых и успешных. А значит – нет вообще. И не будет. Потому что он смог бы прийти, только чтобы подняться на сцену. В «Бриони» и «Китон», в «Патек Филипп» – и с шофером, ждущим на парковке.

Матей все понял. Он сжал Аленину руку, чуть наклонился и сказал:

– Все, выдохни. Сейчас будет короткий концерт – из сплошных, между прочим, звезд! А потом ужин – и все, мы свободны! Зато я увиделся с Борькой и Денчиком, с Мишкой Авдоленским и Ларой Красниковой! Так тепло потрепались! – И, видя ее напряженное и, кажется, обиженное лицо, добавил: – Извини. Я тоже страшно нервничал. Поэтому и сбежал.

Алена с удивлением посмотрела на мужа и усмехнулась:

– Странно. Тебе это не свойственно.

Будто Борька и Денчик важнее собственной жены. Настроение снова испортилось, но тут снова заиграла музыка и на сцену выплыла танцовщица.

После короткого, слава богу, концерта (звездного, судя по реакции зала), вспыхнул свет и на сцену вернулся ведущий. Он стал жарко и многословно благодарить организаторов, перечисляя фамилии, и вдруг перешел на таинственный шепот:

– Ну, и того, кто по скромности пожелал остаться неизвестным, – господин инкогнито, так сказать!

И обвел зал победным взором.

Публика зашумела, требуя имя героя.

Впереди, на двух первых рядах, где сидели «важняки» со своими красавицами, Алена уловила еле скрываемое волнение.

А, ну да! Их не назвали! Не зачли как причастных к «великолепному празднику». Ну надо же, а? Господин инкогнито!

«Бывает, – усмехнулась Алена. – Хотя в таком контексте это смешно».

Солидные дяди в «Бриони» тяжело и неохотно выпрастывались из кресел, забывая подавать руку своим прекрасным спутницам. Лица были растерянными. Дяди пожимали плечами, корчили гримасы неудовольствия и качали головами, явно кого-то осуждая. Их женщины, тоже расстроенные, что-то искали в крохотных сумочках, приглаживали и, позабыв о этикете, причесывали волосы, посматривая на часы. Они кривили накачанные губки и вяло перекидывались короткими фразами.

Толпой народ последовал в банкетный зал.

Вместе с простыми смертными – инженерами НИИ, рядовыми химиками, технологами, кандидатами, даже докторами наук в бородках и старомодных костюмах, – медлительно двигались они: успешные, довольные судьбой и молодыми спутницами. Вливались в общий поток – радостный и растерянный, оглядывающийся, голодный; со стертой и потекшей непривычной косметикой, распавшимися прическами, шлейфом поддельных духов и тайными мозолями под новыми туфлями.

Натыкаясь взглядом на мятый костюм, какая-нибудь из холеных голов наверняка боролась с навязчивой мыслью: неужто этот, кошмарно пахнущий (чем-то знакомым и, слава богу, забытым) – тот самый красавец Сашка? Да нет, невозможно.

Да не в костюме и запахе дело, нет! Дело в том, что на месте вот этого – пожилого, с козлиной бородкой – мог оказаться он сам, собственной персоной. Да, мог! Если бы туда, откуда все и пошло, пригласили бы не его, а этого Сашку… Ну просто повезло бы ему, карта легла бы иначе, и поехал бы Сашка в заповедные места. А он бы сидел тихонько да радовался, что остался в Москве – в научном институте, с перспективой защититься. А это плюс к зарплате – сколько там, двадцать рублей? Двадцать рубчиков, такая подмога семье! И такие возможности! Просочиться в очередь на квартиру и даже на «Жигули» – возможно, одиннадцатую или даже (ну это, конечно, сладкий сон!) третью модель…

А это могло быть, могло. Если б не свезло. Если б не почувствовал, проглядел… Да что он мог почувствовать! Кто мог представить, в самом страшном фантастическом сне, что рухнет страна, распадется на осколки, и все, все изменится! Но рванули бедолаги – от безнадеги, отсутствия московской прописки, от нищенской зарплаты НИИ, – в эти чертовы Самотлоры, Ромашкинские, Приобские. В эти Уренгои и Юргу, Заполярные, Лянторские и Ванкорские, Ямбургские и Чаяндинские! Горе мыкать, жить в бараках, корчиться от морозов и ветра, пурги и снежных заносов…

Там и зарплата побольше, что говорить. Но как вспоминался им родительский дом, центральное отопление, мамин борщ…

Копили, конечно. На кооператив (ставший почти осязаемым) и на «жигуленок», на фирменные тряпки и кабаки, на Сочи и Ялту. А там, в отпуске, уже отрывались! По полной, через край, бабки же! Красиво гуляли, широко, по-купечески. На зависть всем этим хлюпикам, канцелярским крысам – привыкшим к докторской колбасе, бельэтажу в театре и очереди в закрытое ателье (по великому блату за бешеные деньги) на пошив демисезонного пальто любимой жене.

Все изменилось. И их, самых старательных, самых решительных и крепких, отчаянных, взяли. Их приняли! Допустили, предоставив такие места, такие посты, что ехала крыша.

Были и везунчики от бога, и новообретенные родственнички, или же земляки (о, это козырь!), которым доставалось самое сладкое. Самое невозможное, не представляемое в принципе: стать хозяином, владельцем. Не руководителем высшего звена, хотя и это неплохо, – владельцем. Заводов, газет, пароходов. Капитализм же, верно? Ка-пи-та-лизм. А чтоб всем повезло, так не бывает. Ее превосходительство госпожа удача сама выбирает, кому дать, а у кого отнять (отжать, если по-нашему). Кому в сыру землю, кому на мягкую перину.

Кто-то уехал и вернулся, – но с тем, за чем ехал. И все у него хорошо. Кто-то остался, привык к суровому краю, прижился. Кто-то пропил, профурыкал по Сочи и Ялтам, оставив все в кабаках и борделях. Всяких полно, все люди разные. Иной смотрит и от зависти корчится, теряя сон, – разворовали, мол, народное, общее. А иной так высоко заберется, что не дотянешься: проклинай его, не проклинай – на здоровье.

Наконец все прошли в банкетный зал. Рты пораскрывали, глазами захлопали и смущенно расселись. Холеные фыркнули, окинув презрительными взглядами всех удивленных, да и сели за свои столы: большие, полукруглые, с туго накрахмаленными скатертями, жестко скрученными салфетками, солидными приборами, хрусталем, цветами и услужливыми чернофрачными официантами в белых манишках.

И все, от скромных и сереньких – до чванливых и позолоченных, почувствовали, что страшно проголодались. Ну, и приступили. Быстро наевшись, начали беспорядочно-броуновское движение: хождение от стола к столу с рюмочкой или бокалом, шаткое и блаженное.

«Хождения по мукам, – подумала Алена. – Робость прошла, отступила… Все мы, в конце концов, люди!»

– Привет, узнаешь? Неужели так изменился? Узнал? Да все нормально! Жена, дети, внуки. Ага, моя, в синем платье. С соседнего курса, Светка, не помнишь? Да все за ней бегали, и ты в том числе! Не помнишь, ха-ха? А, память подводит!

Алена, невольно подслушав чужую болтовню, вспомнила первую красавицу курса Светку – тоненькую, синеглазую, с косой ниже попы.

«И эта тетка в дурацком синем платье и сапогах, – с недоумением осознала Алена, – обычная толстая тетка с укладкой – Светка? Да ладно. Не верю. Не хочу верить. Кошмар…»

Выпускники поочередно брали микрофон. Говорили заздравные тосты, вспоминали студенческие годы, рьяно рассыпались в комплиментах. Какой-то пьяненький мужичонка в пегой бородке и пластиковых кривоватых очках намертво вцепился в микрофон и заплакал, вспоминая Советский Союз.

Алена выпила три рюмки коньяка – хорошего, французского – и наконец расслабилась. Надо же, они и вправду не поскупились, эти нефтяники и газовики, в грязь лицом не ударили. Что им французский коньяк, мясные и рыбные закуски, тарталетки с красной икрой, грибные жульены? Но неплохо, достойно, местами даже красиво.

К их столу подошла женщина и, строго глядя Алене в глаза, назойливо и требовательно повторяла:

– Неужели ты меня не помнишь?

Алена не помнила. Не узнавала. Женщина злилась, кривила губы, а потом выдала:

– Ну да, ты всегда задавалась!

– Что? – сквозь шум переспросила Алена. – Что вы сказали?

Та наклонилась, обдав Алену сильным запахом коньяка, и повторила:

– Ты всегда была высокомерной. Ты и твоя Марина, обе!

И тут Алена ее узнала. Лидка же, точно! Жила в комнате наискосок, завистливая и вредная, напрашивающаяся на дружбу и отвергнутая, – она! Откуда-то, очень издалека, мечтающая зацепиться в Москве и без конца повторяющая: «Им можно, а нам нельзя?» Что имелось в виду? Да бог ее знает.

«Все, концерт окончен, – поняла Алена. – Пора уходить».

Лидка поставила жирную точку.

– Пойдем? – Алена дотронулась до руки Матея. – Я устала.

Матей кивнул и наклонился к дочери. Та отвела взгляд от очередного выступающего – высокого, красивого и явно пьяного дядьки, пытающегося спеть песню.

– Там, где клен шумит, – красивым баритоном, покачиваясь, выводил мужик, – над речной волной, говорили мы о любви с тобой. Отшумел тот клен, в поле бродит мгла, а любовь, как сон, стороной прошла…[7]

Мужику нестройно подпевали. Подскочила какая-то женщина – худая, в узком обтягивающем платье с голыми плечами и немолодым, «пожившим» лицом, – и они стали петь вместе. Получалось, как ни странно, красиво и трогательно.

И вдруг Алене стало невыносимо больно. Так больно, что она машинально схватилась за сердце и тут же встала, – настолько резко, что Матей испугался, вскочил, взял ее за руку, и они быстро пошли к выходу. Только у двери Матей обернулся и увидел, что Элишка, слава богу, семенит за ними, но все оглядывается на поющих. Что многие плачут, совсем не стесняясь, – и женщины, и мужчины.

– Вот и все, – сказал Матей.

«Вот и все», – повторила про себя Алена.

На улице шел снег, и сразу стало легче дышать. Алена расстегнула две верхние пуговицы пальто, сбросила с головы платок и мотнула головой, когда Матей хотел подойти к такси.

– Давай немного пройдемся!

– Конечно, пройдемся, прекрасная мысль! После выпитого и съеденного, после духоты и волнений, – согласился Матей. – А погодка-то, погодка! Как по заказу!

Они пошли по Ленинским горам, а снег все падал и падал – редкий, крупный, пушистый. Снежинки опускались на лоб и ресницы, на щеки, подбородок и губы, и Алена слизывала их, словно хотела напиться.

Элишка слепила снежок и запулила в отцовскую спину. Матей обернулся, расхохотался и принялся отвечать.

Алена смотрела на них, думая, что она самая счастливая женщина на всем белом свете.

И еще очень захотелось домой. В любимые Словеницы, всем вместе, хотя вдвоем даже лучше.

А оставалось еще три дня. Точнее – два с половиной, третий не считается, там вечером уже самолет. Хотя, почему? Очень даже считается. В последний день можно много успеть, например, сходить в зоопарк, о котором мечтает дочка. И они это обязательно сделают.

И стало легко. Она пережила это. Справилась с собой. Со своей болью, своими страхами. Закрыла гештальт. Значит, все было не зря.

Они дошли до смотровой площадки Воробьевых гор, которые Алена знала как Ленинские.

Перед ними лежала Москва. Сбоку притулилась очаровательная церквушка, странно, но Алена ее совсем не помнила.

Матей обнял Алену и закружил в танце.

Алена закрыла глаза. Мир плыл, и плыл город, и проплывала вся жизнь, такая короткая и такая длинная, и падал снег, и почему-то было странно тихо.

– Мам! – услышала Алена и очнулась. – Мам, пап!

Они остановились, и Алена пошатнулась от головокружения.

– Мам, пап! – повторила дочь. – Вы что, совсем?

– Совсем, – кивнул Матей и стал протирать очки.

Уже в такси Матей взял жену за руку. Удивился, что рука была теплой, даже горячей.