4

На следующий день они никуда не торопились, – во всяком случае, до обеда. После завтрака решили поваляться и отдохнуть. Алена так вообще заявила, чтобы ее не трогали, потому что полдня она будет лежать, а часам к четырем спустится в салон – сделает массаж, укладку и маникюр.

– Хочешь со мной? – спросила она у Элишки.

Та растерялась. Она никогда не была у «косметички» или маникюрши, ногти не наращивала, массажей и масок не делала, да и мама не разрешала: «Молодой и свежей коже не нужна „косметичка“, если нет прыщей. А у тебя их нет!»

Матей опять говорил по телефону, заказывал такси на половину седьмого, гладил брюки, подбирал галстук.

Алена лежала, уставившись в потолок. Вид у нее был какой-то странный, потерянный, а лицо скорбное, будто собиралась она на поминки, а не на веселое мероприятие.

«Все-таки мама с чудинкой, – удивлялась Элишка. – Вместо того чтобы радоваться, что увидит друзей, лежит как бревно и вздыхает. Нервничать-то ей не о чем. Выглядит молодо, всем бы мамам так выглядеть. Муж красивый. Дочь, – хихикнула Элишка, – тоже красавица!»

Да нет, она знала, что до красавицы ей далеко. Элишка была обычной современной девушкой. Но высокой и длинноногой, с модной стрижкой и хорошей кожей, а это уже кое-что!

«Ну и ладно, – подумала она, снова посмотрев на маму. – Хочешь страдать – страдай».

Часам к четырем вечера Алена окончательно и не на шутку раскапризничалась. И голова у нее разболелась, и, не дай бог, мигрень, потому что накрыла слабость, и холодно, и знобит. Элишка со скепсисом наблюдала, как папа терпеливо накрывал маму вторым одеялом, задергивал шторы, приносил крепкий сладкий чай, грел ее руки в своих ладонях и что-то шептал – так тихо, что из соседней комнаты было не слышно.

«Эх, папа, – вздохнула Элишка. – Всю жизнь ты танцуешь вокруг нее!»

Нет, мама не была капризной и понапрасну внимания не привлекала, да и не жаловалась, если действительно болела. Но даже если болезнь пустяковая, ерундовая, типа простуды, папа все равно крутился и хлопотал. Чай, что-нибудь вкусненькое – то яблочко порежет, то виноград принесет, ну и по хозяйству управится: и посуда, и пылесос, и что-то на ужин. А ты, мол, лежи, Алонушка, отдыхай!

Мама и пользуется. А интересно, какой дурак бы не пользовался? И она, Элишка, воспользовалась бы, что она, дурочка? Только вряд ли ей так повезет.

Элишка давно поняла: ничто не зависит от красоты или характера. Только от везения. «От судьбы», – как, вздыхая, говорила тетка Данка. Вот и пример: мама, конечно, очень даже ничего – симпатичная, стройная, моложавая, но тетка-то – просто красавица, глаз не оторвать. С густыми длинными волосами, большими глазами, высокой грудью и очень тонкой талией. И что? А ничего, никакого мужа: ни хорошего, ни плохого, вообще никакого. Бабушка говорит, слишком разборчивая была, всех женихов просмотрела. Сама тетка смеется, что замуж никогда не хотела, – мол, зачем? Стоять у плиты, подавать и слушать попреки? А глаза – грустные-грустные…

Тетка всегда повторяла, что хотела свободы. И получила – в полном, так сказать, объеме. Одна как перст, некому чашку чая подать. И ребенка нет: раньше не хотела, а когда захотела – не получилось, поздно. С виду все у нее хорошо, зарабатывает неплохо, и одевается модно, машина, квартира, но одиночество… А это плохо. Тетка как выпьет – в слезы. Ревет, как рожающая корова, по ребеночку неродившемуся и несбывшемуся мужу.

Хотя она не одна (еще бы, такая красавица!). Есть у нее любовник, Элишка сама его видела. Ничего так дядечка, солидный и симпатичный, но – женатый, семейный, как говорится, и на тетке никогда не женится. Тетка ругается с бабушкой: бабушка твердит, что надо с этим паном завязывать, не терять время, и холостого искать, выходить замуж, потому что «последний шанс». А тетка кричит, что ничего и не последний, и еще спрашивает: где искать, где? И выходит скандал… Мама сестру жалеет, но ничем не может помочь – тетка сама виновата.

«Ой, ладно, – встрепенулась Элишка, – отвлеклась. Надо в душ и собираться. Конечно, молодых там не будет, одни старики, но все равно хочется быть красивой. Чтобы все говорили: “Пан Матей, неужели это ваша дочь? Боже, какая взрослая и какая прелестная!” Хотя кто их знает, этих русских, говорят ли они комплименты…»

И, вздохнув, Элишка осторожно заглянула в спальню.

Та же картина. Мама с закрытыми глазами и скорбным лицом, а папа, понурый, расстроенный, с опущенной головой, сидит на краю кровати и держит ее за руку.

Правильно тетка говорит: «Матей, разбаловал ты ее! Распустил!»

«Ладно, в душ, а там – будь что будет. В конце концов, пойдем вдвоем с папой».

Матей долго молчал. Знал, что уговаривать Алену бесполезно. И все-таки начал.

Начал банально, а как еще? Говорил то же, что и сотни раз до этого, только раньше это было абстрактно, а сейчас реально: здесь, рядом, только руку протяни. Не попрекал фразами «зачем ты тогда поехала», или «что ты устраиваешь цирковое представление», или «зачем портить праздник дочке». Или вообще – «да кто тебе сказал, что он там будет?».

Нет, ничего этого Матей не говорил.

Просто взял Алену за руку – холодную, почти безжизненную, и тихо сказал:

– Алонушка, у тебя через полчаса укладка и ногти. Вставай, милая, а то пропустишь!

– Позвони им, – еле слышно ответила она. – Пожалуйста, позвони и скажи, что я заболела и не приду.

Он громко вздохнул. Значит, все-таки решила. Не пойдет.

– А Эля? – спросил он. – Тебе дочку не жалко?

– Для нее ничего не поменяется, пойдет с тобой. Ей так даже лучше, – вяло усмехнулась Алена. – С тобой ей всегда лучше, чем со всеми остальными.

– Это ты-то «все остальные»? – Матей усмехнулся и качнул головой. – Ну, ты как скажешь иногда…

Помолчали. Потом он снова начал:

– Его там не будет: я уверен. Нашла любителя пообщаться с бывшими одногруппниками! Он – и коллектив, ей-богу, смешно! Да даже если и да. И что? Знаешь, сколько там будет народу? Две сотни, три, или больше… Он может тебя не увидеть, просто не увидеть или не узнать!

– Мне надо бояться? – спросила Алена. – Оглядываться по сторонам и бояться? Увидит – не увидит, подойдет – не подойдет, узнает – не узнает… Так? Спрятаться за колонной, закрыть лицо? Кстати, – она усмехнулась. – А если маска? Ну, как в Венеции, а что, вариант! А может, проще не пойти? Проще остаться здесь, чем…

Алена замолчала.

– Вот ты думаешь: «И зачем она поехала?» Наверняка думаешь, я знаю. И ты прав! Зачем я поперлась сюда, вместо того, чтобы… Отвечаю. В какой-то момент показалось, что я готова, что мне плевать.

– А тебе не плевать? – удивился Матей. – Тебе все еще не плевать?

– Да разумеется плевать! – от возмущения Алена резко села. – Миллион раз плевать! Сколько лет прошло! Я счастливая женщина, я…

И вдруг она расплакалась.

Матей обнял ее и прижал к себе, чувствуя, как бьется ее сердце.

Жалость, в нем была одна только жалость. Никакой злости и раздражения: он знал, что Алена не манипулятор и не капризная дурная баба.

– Да, плевать! – всхлипывая, с жаром повторила она. – Он гнусная сволочь! Но если эта сволочь там – и подойдет? А Элишка? Я думаю только о ней! Зачем мы ее взяли?

– Посмотреть Москву, – со вздохом ответил Матей. – Сходить в музеи и в театры. И взял я ее тогда, когда ты отказалась. Ты забыла? Она напросилась, раз ты не едешь, а мне будет скучно.

Алена как будто не слушала.

– Если он будет там, если увидит Элю, он… догадается. Может догадаться. Он дьявол, понимаешь? Он видит насквозь!

Матей покачал головой:

– Все, Алонка. Достаточно. Достаточно твоих фобий и фантазий. Вставай и иди в душ. В салон я позвоню. Не хочешь – не ходи, у тебя и так все прекрасно. Но вставай, милая. Не надо расстраивать дочь. Мы там не задержимся, обещаю. Да и как не пойти? Я со всеми созвонился, сообщил, что приехал. С женой и дочкой. В общем, вставай.

И он снял с нее одеяло.

«А иногда он бывает жестким, – подумала Алена. – И правильно делает: со мной только так и надо».

Почему она так разнюнилась? Чего испугалась? Что бывший возлюбленный появится на встрече? Да и черт с ним, жизнь давно расставила точки над i.

Да и чего ей бояться? Самое страшное, что он узнает ее, подойдет… Но ведь вряд ли: гордыня у него больше его самого. Но если и да – действительно, что тут такого? «Привет-привет, как дела, как жизнь?» Все, говорить им больше не о чем. Просто не о чем говорить. «Ты здесь с семьей?» – «А ты?»

Нет, никогда она не задаст такого вопроса. Какая разница, с кем он?

И, скорее всего, Матей прав: Левки там не будет. Он и правда не любитель подобных сборищ. Он – волк-одиночка.

«Как могла сложиться его жизнь? – лихорадочно гадала Алена. – Он стал, как в кино – руки в наколках, зубы стальные, взгляд тоскливый и острый, – или ничем не отличается от рядового гражданина?..

Но на встрече ему делать нечего в любом случае. Потому вряд ли ему есть чем похвастать, а для него это трагедия…

Ладно, встаю и иду в душ. Никакого салона: сама причешусь-накрашусь, тоже мне барыня!»

– Ты позвонил в салон? – спросила Алена, выйдя из ванной. – Отменил?

Матей ответил, что да. Можно было и не уточнять: муж всегда точен и ничего не упустит из виду.

Дочка укладывала волосы, что-то бурча.

«Всегда чем-то да недовольна, – подумала Алена. – И в кого это, а?»

Матей оглядел своих девочек и, кажется, остался доволен. Красавицы. Не потому, что он муж и отец, а потому, что и вправду – красавицы.

Обе высокие, стройные, длинноногие. Когда рядом – полное ощущение, что сестры: старшая и младшая. Даже оттенки волос со временем стали схожи. А что глаза разные, да и губы тоже… Ну, и уши, пожалуй…

Так кто на уши смотрит?