3

Аэропорт Домодедово соответствовал современным европейским стандартам. Служащие были корректны и вежливы и даже слегка, краешком рта, улыбались или пытались это делать.

Елинековы немного растерялись на улице, пытаясь поймать такси. К ним подходили странного вида мужчины и таинственным шепотом, наклонясь к самому уху, убеждали, что цены у них самые лучшие, таких больше нет, машины супер…

– Поедем на городском такси, – решительно сказал Матей. – А все эти деляги… Я много читал о них: мафия.

Желтое такси вскоре обнаружилось, и они с облегчением уселись в теплое нутро нормальной корейской машины.

По дороге молчали. Все смотрели по сторонам.

– Первый раз в столице? – осведомился водитель.

Матей покачал головой:

– Нет. Мы с женой здесь учились.

Почему-то водитель вздохнул. Может, понял, что этих ушлых не проведешь и не повезешь кругами и огородами?

Трафик был жесточайший. В будний день, в рабочее время, машины не ехали – толкались бамперами.

– И так всегда? – спросил Матей.

Водитель радостно, словно ему это нравилось, бодро ответил:

– Ага! В любое время суток!

– Тяжело, наверное, – посочувствовал Матей. – Почти вся жизнь в пробке…

– Да привыкли, – усмехнулся водитель. – Куда деваться? Все едут в Москву, валят валом – Средняя Азия, регионы, белорусы, молдаване, весь бывший Советский Союз! Все собрались, скопом! Их можно понять. Где еще заработаешь? Правильно, только в Москве! Но спрашивается: если у вас так фигово, чего отделялись? Чего орали «хотим свободы и независимости»? Вот и доорались! Свобода есть, а жрать нечего и заработать нельзя. Вот вы мне скажите, – водитель посмотрел на Матея. – Что плохого было в Советском Союзе? Ведь вы учились еще при Советах?

Матей кивнул.

– При них… Для нас ничего плохого не было. Магазин при посольстве, валютные «Березки»… Мы были гостями. А вот простым советским людям было непросто. – Матей вздохнул. – Я видел студентов, живущих на стипендию. Видел, как полмесяца они ели макароны с подсолнечным маслом или пустую картошку.

– А обеды в столовой за тридцать копеек не видел? – разозлился водитель. – А батон за тринадцать?

– Да все видел, – пожал плечами Матей. – За пять лет всего насмотрелся.

– То-то, – угрожающе ответил водитель и замолчал.

Диалог с иностранцем ему не понравился. Водитель даже обиделся: «Нечего продолжать, – думал он. – А то настучат еще, нажалуются… Эти любят: у них в крови».

Алена Москву не узнавала. Сколько новых зданий, огромных торговых центров, ресторанов, детских площадок!

Дороги убраны и расчищены, а машины? Сплошь иномарки, никаких «Жигулей» и «Волг», как было когда-то. О количестве нечего и говорить…

Элишка тоже смотрела в окно. Молчала. Было видно, что ее потрясает размер города, его высоченные здания, яркие витрины и вывески.

Женщины в меховых шубах, мужчины в модных куртках и дубленках. Зажиточность (и даже богатство) горожан бросались в глаза: не зря говорили, что Москва теперь центр вселенной. Это правда.

«Кажется, не зря папа так любил этот город и скучал по нему», – подумала Элишка и бросила взгляд на маму.

Та смотрела в окно, но лицо ее было странным, каким-то застывшим, отрешенным. Ни грамма эмоций, а ведь здесь прошла ее молодость, здесь они встретились с папой, началась их любовь… Даже ее, Элишку, они «привезли» из Москвы!

«Странная все-таки мама… Может, просто растерялась?»

Остановились у гостиницы.

У входа стоял высоченный пожилой красавец-швейцар, похожий на генерала. Тут же выскочил бэлбой, быстро и ловко подхватил багаж, аккуратно уложил его на багажницу.

Быстро оформились. Милейшая девица восхитилась их русским, рассказала о завтраке, бассейне, фитнес-центре, пообещала прекрасный вид из окна и пожелала чудесного отдыха.

Номер находился на шестом этаже. Маленькая гостиная с диваном, телевизором, мини-баром, и спальня с большой, крытой золотистым бархатным покрывалом, кроватью.

Не переставая восхищаться, Элишка ходила по номеру, выглядывала в окна, открывала мини-бар и включала телевизор. Наконец плюхнулась на кровать, широко раскинув руки и мечтательно закрыв глаза, и объявила, что счастлива. Но спать она будет здесь, в спальне, с мамой.

– Надеюсь, ты не обидишься, – сказала она отцу.

Тот только развел руками.

Разобрали вещи, сходили в душ и легли отдохнуть.

Элишка обняла Алену и жарко зашептала, что очень счастлива и благодарна.

– Это точно будут самые лучшие каникулы в жизни! Ни минуты не сомневаюсь! Мам, – теребила она Алену, – ты меня слышишь?

Алена слышала, как в тумане: она засыпала.

«Совершенно кончились душевные и моральные силы, – успела подумать она. – Просто как выпотрошили. А впереди еще целых пять дней. Как их прожить?»

После сна стало повеселее. Решили, что пора пойти перекусить, а уж потом выйти на улицу. Потому что за окном, за дверью отеля, была Москва.

– Самый прекрасный город на свете! Да, пап?

Матей неопределенно кивнул и уточнил:

– Один из самых, – ты любишь преувеличивать. А Венеция, Лондон, Париж, Барселона?

– Вот-вот, папа прав, не преувеличивай, – усмехнулась Алена. – От завышенных ожиданий бывают большие разочарования.

Зал ресторана был похож на парадную залу дворца. Белоснежные колонны и золотистые портьеры, стулья, обитые шелком, и столы на гнутых ножках, мягчайшие ковры, в которых утопали ноги, и цветы в огромных вазах.

Элишка украдкой дотронулась до листка.

– Надо же, натуральный… Значит, и розы натуральные? Сплошь белые, ничего себе размах!

Меню подавал официант во фраке, изысканный и стройный, как голливудский актер.

– Красиво начинаем, – вздохнул Матей. – Слишком красиво.

Мама тоже вздохнула и ничего не ответила.

Элишка долго читала меню на английском, и на ее личике была написана серьезная работа.

– Бери уху из осетра, – посоветовал отец. – И блины с икрой.

– А кто такой осетр? – уточнила дочь.

– Царская рыба, – сказала мама. – Из него добывают черную икру, главный деликатес, – помнишь, ты пробовала?

Элишка напрягла память, но почему-то не вспомнила.

«Ладно, попробуем», – решила она. В Москве надо пробовать русскую кухню. А пасту или запеченную дораду она попробует в любом другом месте.

Главное – десерт. Она читала, что московские десерты, мороженое и пирожные, вкусней французских и итальянских. Неужели такое возможно?

Оказалось, что возможно: ничего не соврали. И сервис был выше всяких похвал, и еда. И малиновый обжигающий борщ с островком желтоватой сметаны, и белые маринованные грибы со сладким красным луком (вообще восторг!). И осетрина, которую Элишка никогда не пробовала: оказалось, что эта рыба не имеет костей, а ломти ее сочные и толстые, как куски мяса. А пирожки? Крохотные, с мизинец, – с мясом, яйцом, зеленым луком, капустой и грибами – их можно было есть без остановки.

До десерта «доползли» полумертвые: какой десерт? Может, после прогулки? Хотя, о прогулке было страшно подумать…

«Донести бы себя до кровати и рухнуть», – думала Элишка.

Но нет: мама есть мама, и она настояла на прогулке.

– Иначе мы просто умрем, – улыбнулась она. – Вот к чему приводит обжорство!

А на улице было довольно тепло и волшебно красиво.

Сыпал мелкий редкий снежок, падая на асфальт и тут же исчезая. Под желтыми витыми фонарями кружились, как мошки под лампой, медленные снежинки. Дома были подсвечены – синим, малиновым, желтым. Витрины сверкали елочными украшениями, движущимися ковчегами, фигурками Марии, Иосифа, волхвов и младенца Иисуса.

Народу было много, в основном молодежь: модная, веселая, чересчур громкая. Девушки в распахнутых шубах, парни в коротких куртках – все толкались, гомонили, обнимались, целовались, дразнили друг друга и исчезали в дверях очередных заведений.

Элишка смотрела на них во все глаза. Кажется, ей хотелось в эти шумные красивые компании.

Мимо проносились машины, и тут уже вздыхал и присвистывал Матей.

– Да, – бормотал он, – такого, пожалуй, не встретишь и в Дюссельдорфе.

Элишку машины не волновали, а вот витрины – еще как. Она замирала перед очередной, где хотелось всего: и узких элегантных брючек (клетчатых, с разрезами), и пушистого бежевого, с высоким горлом, мягчайшего даже на глаз, свитерка, и большой сумки-шоппера – оливково-золотистой, с пряжкой в виде обычного амбарного замка. А сапоги и ботинки? Невозможные произведения обувного искусства, – наверняка из лучшей ягнячьей кожи, что тоже видно на глаз.

Нет, в Словакии тоже все было! Но там, дома, она не разглядывала витрины дорогих магазинов, отчетливо понимая, что это не для нее. Да и вообще тряпичницей не была, надевая то, что покупала мама – сообразно своему классическому вкусу. Они вместе ходили по магазинам, и мама всегда соглашалась, что в современной молодежной моде она профан.

– Что с тобой? – с насмешкой спросила Алена. – Ты вроде девушка из Европы, а пялишься, как приезжая из далекой деревни! Эля, очнись! И посмотри на цены! Здесь, в центре Москвы, они запредельные!

Но разве она что-то просит? Да ей бы и в голову не пришло! Просто яркие витрины, красивые вещи, и они просто гуляют. Вон, папа ахает, увидев очередную машину, и ничего, мама его не корит! А ей сразу подколка.

Элишка с детства была обидчивой.

«Взяли с собой, – и ходи теперь за ними, как собачка на поводке! Лучше бы дома осталась».

Она дернулась и вскинула голову, но ее тут же догнал папа.

Папа всегда был добрее мамы, всегда ее понимал. Это мама строгая и зачастую вредная, зато папа – лучший на свете. Элишка помнила рассказы подружек про своих отцов и знала, как сказочно ей повезло.

Подхватив отца под руку, Элишка немного взбодрилась и обернулась на маму с победным взглядом.

«Странное дело, – думала Алена. – Я хожу по городу, в котором хотела жить. Строить семью, любить мужа, растить ребенка, работать… Быть полноценной москвичкой. Оставить родину, воспоминания, привычки, любимые места… Интересно, на что я надеялась?»

Алена вздохнула.

«У меня крепкий брак, прекрасный муж, я во всех смыслах успешная счастливая женщина… Но все-таки я не забыла его. И мне непонятно, как такое возможно. Наверное, все дело в дочке – ежедневном напоминании истории моей любви, моего унижения и моей боли. При этом я ни на минуту – ни на минуту! – не пожалела, что поступила именно так.

И вот я иду по знакомым, но совершенно чужим улицам и чувствую себя иностранкой. Туристкой. Будто и не жила здесь пять долгих лет, не была счастлива, не говорила почти без акцента. Иду – и удивляюсь странному блаженному чувству, что ничего не болит…

Какая же я дура, господи! Сколько лет я боялась этого города! А его нет, того города. Его просто нет! А значит, и нет моих воспоминаний. И вот от этого мне весело и легко.

Нравится ли мне он теперь, этот город? Не знаю. Он стал во всем слишком. Слишком богатым, слишком пафосным. И, при всей кажущейся открытости, – отчужденным, недобрым, опасным… Этакой блестящей каруселью, которая летит, летит и летит под громкую музыку, и ее невозможно остановить. И спрыгнуть нельзя: разобьешься. Моя Москва была живой, теплой, родной.

Все правильно. Давно нет той страны, все поменялось, и поменялось на корню. Я вижу другие лица, других людей. Хорошо это или плохо – не важно: я гость, пятидневный турист, и скоро улечу в свою жизнь, которую очень люблю.

Зато моя дочь увидит прекрасные музеи и театры, пройдется по красивым ухоженным улицам, и это будет для нее приключением. Моя резкая звонкая девочка запомнит эту поездку. И еще никогда не узнает, что могла бы здесь родиться и жить… Могла быть москвичкой, как ее родной отец. Но этого она никогда не узнает».

Снегопад усилился.

Алена надела капюшон, застегнула верхнюю пуговицу пальто, поежилась и окликнула своих, идущих метрах в двух от нее:

– Эй, словацкие туристы! Вы не замерзли? Не пора ли нам возвращаться?

Они остановились и поравнялись.

– Нет, мам, – ответила Элишка. – Мы наметили дойти до Большого театра. Дойдем и вернемся, согласна?

– Ты устала? – заботливо спросил муж. – Или замерзла? Давай зайдем в кафе, выпьем чаю. Ты отдохнешь и согреешься.

Алена кивнула. Кафе нашлось сразу же, минут через пять. С заведениями здесь было прекрасно. Наверное, так же, как и со всем остальным. Наверное…

Дочь восхищалась всем: и пирожным «картошка», и чаем с алтайскими травами, поданным в прозрачном чайничке с разноцветными шишечками и ягодами. Было действительно красиво и вкусно.

Чуть позже она замирала перед Большим театром и гостиницей «Метрополь», перед огромным, в семь этажей, «Детским миром». Восторгалась Старой Никольской и Красной площадью, до которой они уже еле дошли. А потом Матей затащил их в ГУМ: поесть знаменитого мороженого с «шапочкой», о котором он мечтал столько лет.

В гостиницу вернулись на такси, ноги не ныли – выли, и тут же упали в кровати. Сил не было даже на обмен впечатлениями.

Перед сном Алене вдруг подумалось:

«Я победила еще одну фобию. А значит, поездка уже не напрасна».

На следующий день все было расписано так плотно, что Алена занервничала: везде не успеем, куда-то точно опоздаем, что-то пропустим… Внешне спокойная и уверенная, в душе она оставалась тревожной и мнительной.

Муж, как всегда спокойный, рассудительный и обстоятельный, возражал:

– Везде успеем и план выполним.

– Ты забыл про трафик! – возмущалась Алена. – Мы не в Братиславе! Здесь от квартала до квартала можно тащиться полдня!

– Но все же в центре. В конце концов, есть метро, необязательно ездить на такси. И вообще, успокойся и не заводи отдыхающих!

Итак, Пушкинский.

«Бегом, проездом, ничего не чувствуя», – хмыкнула Алена.

Но в зале любимых импрессионистов застряла, застыла и перестала смотреть на часы. Замерла у любимых Писсарро, Моне, Матисса. Как давно она их не видела, как скучала!

Элишка, побывавшая к тому времени и в Прадо, и в Лувре, и в Дрездене, ходила потрясенная, с полуоткрытым ртом.

– А есть еще Русский и Эрмитаж, – шепнул ей отец. – Что будем делать?

Элишка горько вздохнула.

– Это в Петербурге, – улыбнулся отец, – не переживай!

На Пушкинский они закладывали два часа.

На четыре были билеты в Грановитую палату, – а перед этим надо было и перекусить, и посетить небольшую обзорную экскурсию по Кремлю.

А вечером ждали билеты в театр: в «Ленком», на «Юнону и Авось».

И пусть нет уже крепкого молодого Караченцова и нежной глазастой изящной Шаниной, но песни остались… Алена и Матей помнили их до сих пор.

День не прошел, пролетел, – и в сладком, торопливом и утомительном полете было понятно одно: они были счастливы.

Вернулись после спектакля и заварили чай. Уселись в кресла и молчали, переваривая случившееся, не сказав друг другу ни слова.

Что думал каждый из них, что вспоминал?

Им было что вспомнить. Ту Москву, Москву их юности. Влюбленность, растерянность, даже испуг, но все-таки еще и вера. Вера в то, что все будет прекрасно, что впереди – долгая и точно счастливая жизнь…

Элишка думала о любви.

Кто не думает о любви в свои шестнадцать… Кем будет тот человек, с которым она будет счастлива? Где она встретит его, как познакомится? А главное, как они оба поймут, что предназначены друг для друга, что судьба столкнула их не напрасно?

«Интересно, а вдруг все это – самое главное – произойдет здесь, в Москве, как у мамы с папой? Было бы романтично. Вот бы встретился человек, похожий на папу!..

А ведь он был прав: город прекрасен. Просто рог изобилия, а не город – все тут есть. Даже огромные книжные, работающие среди ночи, где можно сесть в кресло, взять чашечку кофе и читать, листать, выбирать, и никто тебе слова не скажет. И театры, и Кремль, и дворцы какие-то – что там говорил экскурсовод? Столько всего, что кружится голова. А еще цирк, говорят, лучший в мире…»

Элишке очень хотелось в цирк, но она понимала, что вряд ли получится. Может, получится в зоопарк?

Пять дней очень мало. Ужасно мало для такого города.

Вот бы Элишке приехать сюда на лето! Съездить в Петербург, прокатиться по Волге на пароходе. Поехать к Пушкину в Святые Горы, потому что он самый великий поэт: Элишка знает его стихи.

А эти пять дней только подразнят, раззадорят, похвалятся издали. Но спасибо и за этот подарок, неожиданный и прекрасный! Все это папа, Элишка уверена. Это он, папочка, настоял, чтобы взяли ее.

Мама бы вряд ли.

Назавтра была снова суета и тревога, но опять все успели. Третьяковку прошли бегом, быстрым шагом («с одышкой», как сказала Алена). Днем пробежали Арбат и Замоскворечье, которые Алена так любила раньше, что теперь украдкой вытирала слезы.

И погода была чудесная: сухо, солнечно и безветренно – не прогулка, а одно удовольствие. Потом Элишке захотелось зайти в «Детский мир», родители посмеялись, но все же, под усмешки и подколки Алены, пошли.

«Детский мир» был огромным, как город. Город детей и удовольствий, настоящий Город счастливого детства.

– Вот бы попасть сюда лет в двенадцать, а, мам?

Алена пожала плечом:

– Я здесь не была, не было надобности. Да и в мое время здесь были сплошные очереди. Причем, за всем.

Сейчас очередей не было, но было столько народу, что от мелькания, детского плача, криков и смеха маме стало нехорошо. Они вышли на свежий воздух, продышались и дружно решили, что проголодались.

Пообедали в маленьком грузинском кафе – и снова в театр. Да, в таком темпе больше пяти дней вряд ли выдержать…

Матей звонил старым московским приятелям, пытаясь достать билеты в Большой, а Алена с Элишкой собирались в «Современник».

Алена рассказывала о том, как создавался театр, какие прекрасные актеры и режиссеры там служили, и о том, что билетов никогда – «Никогда, слышишь!» – достать было нельзя, невозможно! Только с рук, у перекупщиков, а там цены не для студентов…

– Или если проведет кто-то знакомый и усадит на галерку – на самый верх, на приставной стул, – и это большая удача.

– Ты прямо русская, мам! – хмыкнула дочь, вдевая сережку. – Как будто всю жизнь тут прожила, все знаешь, все помнишь! Мне кажется, ты очень любила Москву. Ты была здесь счастлива?

Алена отвела взгляд и ответила не сразу и не на все.

– Чему удивляться: здесь прошла моя молодость, студенческие годы. Говорят, – она слегка усмехнулась, – лучшие годы жизни.

Вздохнув, она замолчала.

– И что? – поинтересовалась дочь. – Оказалось, не лучшие?

Алена взглянула на дочь, нахмурилась и строго сказала:

– Давай не копайся, через полчаса выходить.

Элишка пожала плечом и вздохнула.

«Значит, не лучшие. Все-таки странная мама. Вроде и радуется поездке, всем восхищается и тут же грустит о прежнем. И взгляд странный, застывший».

Ладно, мама для Элишки вообще была женщиной со странностями, и она ее часто не понимала. С папой было проще – он без тайн и секретов.

А вот у мамы – Элишке так кажется, – есть сундучок, набитый секретами. А может, это и не секреты, мама просто делает вид, ведь женская загадочность всегда привлекает мужчин.

«Сколько лет женаты, а папа до сих пор смотрит как влюбленный. И все-то ему в ней нравится, и цветы дарит просто так, без повода. Счастливая мама. Вот где найти такого мужа, как папа? Таких, кажется, больше нет…»