5

Ну и зажили дружно. Конечно, верховодила Марина – оно и понятно, местная. Ловкая и практичная.

Да и Алону-Алену это устраивало: лидером она не была.

Марина приехала из Сибири, маленького городка Алзамай.

– Медвежий угол, – вздыхала Марина. – Делать там нечего.

Что такое «медвежий угол», Алена не очень поняла. Неужто по улицам ходят медведи?

– Ага, – рассмеялась Марина, – и по Москве ходят, не видела?

А потом добавила:

– Вообще-то могут забрести, было такое…

В Алзамае у Марины оставалась семья – мать, бабушка и две младших сестры.

– А папа? – спросила Алена.

– Отродясь не было! – усмехнулась Марина. – Я, Аленка, от проезжего молодца! Ну, врубилась?

На всякий случай Алена кивнула.

Не врубилась, но догадалась: от случайного мужчины, значит.

Про сестер не спросила, неловко. Раз нет у девочек отца – значит, тоже от случайной истории. А может, и историй…

Марина показала блеклые черно-белые фотографии. Мать – маленькая, кургузая, с широким скуластым лицом: ничего общего с красавицей-дочкой. И сестры в мать, на Марину непохожие.

– Кто мой папаша – точно не знаю, но бабка как-то проговорилась, что мать познакомилась с ним в Нижнеудинске. Вроде как командированный. Связь была короткой, и вскоре красавец-литовец из Сибири уехал… Повезло мне, да? Видно, в папашу пошла…

– И больше ничего про него не знаешь? – осторожно спросила Алена.

– Откуда? – мотнула головой Марина. – Мать молчит как рыба. Бабка тоже… Да и мать, думаю, сама про него ничего не знает. Она тогда в Нижнеудинске в гостинице уборщицей работала – ну, видимо, и переспали. Может, раз, а может, пару, она и залетела…

Марина помолчала, размышляя.

– Почему решила рожать? Время пришло, двадцать пять ей было, по-нашему – перестарок. А этот литовец наверняка ничего и не знает, давно забыл девушку из Нижнеудинска… Вот такие дела.

Алена слушала затаив дыхание.

– Мать даже имени его не помнит, у нее память плохая. А бабка, возможно, что-то путает: может, он латыш, а не литовец, – да и какая разница? Мамке спасибо, что родила, не вытравила. А прибалту – за гены спасибо, к нему точно никаких претензий!

У Марины была мечта – остаться в Москве. Доучиться, устроиться на хорошую работу, в институт или даже в министерство… И выйти замуж за москвича: солидного, не сопливого, при должности, с квартирой и машиной. Она была уверена, что все получится. Во всяком случае, возвращаться в «медвежий угол» Марина точно не собиралась.

Алена сдала единственный экзамен, даже не экзамен, а собеседование.

Преподаватели были дружелюбны и улыбчивы, девушка произвела на них прекрасное впечатление. Да и аттестат ее, и грамоты с олимпиад внушали уважение. Новоявленной студентке Ковачовой пожелали успешной учебы и обретения новых друзей.

Теперь Алона вполне официально числилась студенткой первого курса Института нефти и газа имени Губкина.

До начала занятий оставались считаные дни: последние свободные деньки, полные счастливых впечатлений.

По вечерам девушки гуляли по Москве, и Марина, словно завзятая москвичка, щедро делилась с подругой знаниями о городе.

Иногда заходили в кафе, ели мороженое и пили кофе, ловя на себе мужские взгляды. Конечно, больше смотрели на красотку Марину, да и слава богу: от повышенного внимания Алена смущалась.

Но кавалеров Марина решительно отвергала:

– Зачем нам нищие студенты, какой от них прок? Падать – так с высокого коня!

Ни с какого коня – ни с высокого, ни с низкого – Алена падать не собиралась: она собиралась учиться. Да и Марина не спешила заводить знакомства. Успеется.

Познакомилась Алена и с земляками – вошла в чешское землячество. Раз в месяц ребята из Чехословакии собирались в свободной аудитории и болтали, делились новостями, девочки приносили национальную выпечку. Пили чай и украдкой – вино. Все скучали по дому.

Звонила Алена и Луции, но застать ее было сложно.

«Интересно, где она прохлаждается, все ли у нее в порядке?» – беспокоилась Алена.

Решила, что съездит на ВДНХ и оставит на вахте письмо.

Но все откладывала… Да так и не собралась.

* * *

Родителям Алена звонила раз в неделю.

Рассказывала, что все хорошо: город прекрасный, народ замечательный, учеба интересная. И язык улучшается, и комната – большая, светлая, с удобной кроватью, а уж как повезло с соседкой, нечего и говорить!

На вопрос, где питается, Алена отвечала, что в столовке, при общежитии. Мама почему-то вздыхала.

В столовку и правда иногда ходили, Алена не врала. Но все-таки предпочитала питаться дома, у себя в комнате, всухомятку, – страстно полюбив плавленые сырки «Дружба» и бородинский хлеб. Еще ей нравилась докторская колбаса, но за ней надо было отстоять приличную очередь.

Запахи в столовке были не ахти: всегда пахло вареной капустой и горелым молоком.

– Что морщишься? – злилась Марина. – Подумаешь, цаца! Все очень даже неплохо. Уж лучше, чем твои плавленые сырки! Возьми вот перловый суп и голубцы, ей-богу, вкусно!

Алена брала, пробовала, но не ела. Марина подвигала Аленину порцию к себе.

– Какие мы нежные и избалованные! – фыркала она. – Как же, мы ж – иностранцы!

И презрительно хмыкала.

– Иностранцы-засранцы. Привыкай, иностранка, к нашей суровой действительности! А то заработаешь гастрит от своей сухомятки, помяни мое слово!

Марина была права, но… Есть перловый суп!.. Нет, спасибо.

Зато недалеко от института была замечательная шашлычная – стекляшка, как называли ее студенты. И, кроме шашлыка, который Алене очень нравился, там были замечательные чебуреки: большущие, сочные – съешь такой чебурек, и полдня сыт. И цены там были нормальные, не кусачие. Правда, тем, кто жил на стипуху (так называли стипендию), шашлык был не по карману.

Стипуха была небольшая.

– Слезы, – говорила Марина, – не выживешь.

Да и как выжить? Молодым многого хочется и многое нужно, особенно есть: растущие организмы. А белье, а косметика, а колготки? В магазинах было не достать, приходилось переплачивать спекулянтам. Те терлись на улице и стреляли перепуганными глазами. Товар свой показывали осторожно, из-под полы, или на минуту открывая большую хозяйственную сумку. И если клиент, он же покупатель, готов был «нарушить закон СССР и вступить в заговор с перекупщиком», гуськом уходили в подъезд или в соседний двор, а то и просто в арку, коих на Ленинском в каждом доме было полно.

Пару раз Алена и Марина сходили на спектакль. Правда, непопулярный, как сказала Марина, – в Театр Гоголя, да один раз в Театр Пушкина. Обеим понравилось, хотя пьесы были так себе, скучноваты, если по правде… Но на самые клевые спектакли в самые клевые театры – такие, как «Ленком» или «Таганка», «Современник» или Большой, – билетов было не достать. Так что довольствовались тем, что давали в билетном киоске.

– Эх, попасть бы в «Таганку» или в «Современник», – вздыхала Марина. – Там бы ты поняла, что такое настоящий русский театр и настоящие русские актеры!

Зато в Третьяковскую галерею и в Пушкинский музей надо было просто отстоять очередь. Были билеты и в зал Чайковского, и в консерваторию.

Правда, Марина ходить на классические концерты отказывалась.

– Не, эта тягомотина не для меня, – говорила она. – Я тут же засыпаю.

И на концерты Алена ходила одна.

Очень хотелось в Большой театр, но билеты достать не удавалось.

«Ничего, все впереди, – утешала себя Алена. – В конце концов, я здесь пробуду целых пять лет!»

Конечно, очень скучала по дому, по своим, по родной Братиславе. Но и к Москве привыкала: постепенно, шаг за шагом.

– И правда, необыкновенно прекрасный город! И правда, не влюбиться невозможно!

Где еще столько архитектурных памятников, столько бульваров и парков, столько музеев, театров, концертных залов?

Через полгода уже казалось, что все тут родное, понятное, – ну или почти родное и почти понятное, – уже хорошо.

Мечтали съездить в Ленинград – Марина предлагала в начале летних каникул. Но на каникулы Алена собиралась домой. Все (или почти все) студенты-иностранцы проводили лето дома. Правда, до этого надо было еще доползти: отучиться, сдать сессии, – словом, впереди длинный учебный год. Но мечтать не возбраняется, правда?

Марина говорила, что ехать на родину, в родной Азалкай, она не собирается – еще чего! Во-первых, дорого, а во-вторых… Во-вторых – неохота. И ни по кому она не скучает: ни по матери, ни по бабке, ни по сестрам.

Алена удивлялась и не понимала. Но ничего не говорила, видя, как Марина мрачнеет, вспоминая свою малую родину.

Учиться было нетрудно, жить было прекрасно. И правду говорят: студенческие годы – самые лучшие. Что может быть лучше свободы?

Только теперь Алена поняла, о чем ей говорили: свобода от родителей – это тоже отлично. И чего, дурочка, переживала? Чего сопротивлялась? Она живет в лучшем городе на земле – и она свободна!