6

– Я не поеду! – дрожащим голосом выкрикнула она. – И не вздумай меня уговаривать! Хочешь – лети один, без меня! Я не обижусь.

Муж покачал головой:

– Какие глупости, если ты о…

Он испуганно замолчал, увидев, как побледнела Алена.

– И это решать только мне, – ответила она и вышла из комнаты.

«Сколько лет прошло, а еще болит, – горько вздыхая, подумал муж. – Наверное, нам, мужикам, не понять. И все-таки надо пробовать, уговаривать. Такая возможность, жаль, если сорвется… Но и один не поеду. Очень хочется, но нет: не поеду. Аленка этого не одобрит, что бы она ни говорила. Уж кто-кто, а я ее знаю».

Алена ненавидела этот город. Она его ненавидела – зачем ей туда возвращаться?

«Не ври! – приказала она себе. – Ты себя ненавидишь. И его. А город тут вообще ни при чем. Говорят, он стал еще красивее, еще ярче, еще прекраснее. Хотя, куда же еще?»

Ну да, может быть, может быть… Все можно украсить и преобразить – даже то, что, казалось бы, в приукрашивании не нуждается. Алена украдкой смотрела в интернете фоторепортажи и видео. Читала, что москвичи, коренные, – те самые, которых осталось немного, – недовольно ворчат. Их можно понять. Они любили другой город. Город в цветущих липах и ясенях, город, украшенный старыми мощными тополями. Алена помнила, как летал, кружил тополиный пух. Попадал в нос и в глаза, люди чихали и снова ворчали: надоел. И вот тополя срубили, а люди снова ворчат… Так устроен человек – всегда найдет повод для расстройства и недовольств.

Тополиный пух залетал и в их с Маринкой комнату. Стелился по полу, прятался в углах. И желтая липовая пыльца оседала на мебели… На их чахлой старенькой мебели общежитской комнаты…

Маринка ругалась, стирала желтые от пыльцы тряпки, два раза в день мыла полы и вытирала поверхности. Маринка была уникальной чистюлей. Алена совсем не такая. Марина сердито покрикивала на ленивую соседку, обзывала ее неряхой и тут же бралась за тряпки: мол, я – пыль, ты – пол, усекла, иностранка?

Сегодняшняя Москва была неузнаваема. Она сияла, сверкала, переливалась огнями, словно бесконечное Рождество, вечный праздник.

Но это в центре, а на окраинах все было по-прежнему, как и раньше. Те же пяти- и девятиэтажки, детские площадки – правда, теперь яркие, разноцветные, преображенные.

Появилось и множество новых высотных домов: современных, красивых (не то что раньше – сплошные типовые застройки). Застройщики демонстрировали огромные светлые кухни, окна во всю стену, роскошные санузлы с джакузи и мини-бассейнами. Интересно, откуда у людей деньги? Ах, да! Москва – город миллионеров! В ней столько богатых и успешных людей, стоит только посмотреть на машины, пролетавшие по московским улицам. А Алена помнила крохотную кухоньку в его квартире…

«И как они тут помещаются? – думала она тогда. – Как ужинают за этим крохотным полустоликом на двух табуретках?»

А прихожая? Узкая, с низко нависающим потолком, мутным немытым зеркалом и вешалкой, кособокой от тяжести курток, плащей и пальто. С небрежно разбросанной обувью: разлапистой, разношенной, потертой – мужской, его и брата, и – скромной, маленькой, женской, тоже потертой и разношенной.

– Мамкина. У нее нога – тридцать третий. Попробуй достань! – смущенно бросил он и буркнул: – Вот, размещаемся… Мы – советские люди, не иностранцы. К хорошему не привыкли, уж извини. Сначала жили в бараке, потом комнату в общаге получили… И, представь, были счастливы: тепло, не надо печку топить, да еще и вода из крана!

Вздохнув, он махнул рукой.

– В общем, когда дали эту хату, – он мотнул подбородком, – счастью не было предела. Вряд ли ты это поймешь… И плевать на маленькую кухню, на смежные комнаты. И на сортир плевать, что туда только боком. Советский человек должен довольствоваться малым, слышала? Вот мы и довольствуемся…

И вдруг, глянув на Алену, с раздражением бросил:

– Ладно, закончили. И верни на лицо нормальное выражение!

– Какое? – испуганно спросила она.

– Нормальное, – ответил он еще более раздраженно. – А не это, испуганно-обалдевшее… Так все живут, понимаешь? И даже в сто раз хуже! Ты вот была в коммуналке? Нет? Хочешь экскурсию?

Алена замотала головой.

– Ну, тогда… – он выдавил из себя кривую улыбку. – Тогда пошли в мою комнату. Если, конечно, не страшно.

Ей было страшно. Очень страшно. Она понимала, что сегодня, сейчас, это произойдет.

Странно было другое: почему она так сильно этого хочет?

* * *

Алена сидела на краю большой семейной кровати в их с мужем спальне. Недавно, два года назад, они сделали ремонт и купили новую мебель. Красивую, цвета вишневого дерева. Широченная кровать – такая огромная, что можно потеряться, как шутил муж. Большой шкаф для одежды – мощный, просторный, под самый потолок. Комод для белья, на котором стояли фарфоровые фигурки барышень с зонтиками: у блондинки – ярко-голубой, у брюнетки – малиновый. Шкатулка с Алениными украшениями – в основном подаренными к различным памятным датам заботливым и внимательным мужем.

Внутри несколько колечек с небольшими камешками: Алена, несмотря на высокий рост и красивые крупные руки, кольца любила мелкие, неброские, скромные.

Еще браслет белого золота, преподнесенный в роскошно-синем бархатном футляре, – нежный, изящный, легкого кружевного плетения. Правда, красивый браслет Алене не полюбился: надевала лишь изредка, дабы не обидеть старательного мужа. Странно, но легкий, почти невесомый браслет ей мешал, хотя даже крупные часы, похожие на мужские, она вовсе не замечала.

Ну, и несколько пар сережек – тоже довольно скромных, некрупных.

В общем, все милое сердцу, памятное, но точно не дорогое. Алена и одевалась неброско: серое, бежевое, черное, темно-зеленое. Ни розового, ни голубого, ни сиреневого, ни уж тем более красного, в ее гардеробе не было. Юбки-карандаши и узкие, по фигуре, брюки. Простые водолазки, блузки безо всяких рюшей и жабо (максимум – планка с пуговицами). И скромная с виду, но совсем не дешевая обувь. На этом Алена не экономила, обувь – удобство и комфорт.

С годами она почти не поправилась, набрала лишь мягкой, приятной глазу, женской округлости, прибавила размер в бедрах и размер в груди, прекрасно сохранив талию и длинные стройные ноги. Это в молодости она стеснялась высокого роста: не много в то время было высоких девиц, они выделялись. А сейчас рост сто семьдесят пять считался не высоким, а первым, начальным среди нормального.

И откуда взялось это высокое, длинноногое, словно специально выведенное поколение? Эх, родиться бы попозже, тогда б никаких комплексов и никакой зависти…

Тогда повезло с Мариной – тоже коломенской верстой. Вместе они смотрелись прекрасно.

– Девчонки, вы баскетболистки? – Сколько раз задавали им этот вопрос!

– Хоккеистки! – бросала находчивая Марина, оставляя в недоумении чересчур любопытных.

Он был невысоким. Если точнее – ростом с нее.

Они были вровень, глаза в глаза. Ее это совсем не смущало, а вот его, кажется, да. Но и это он тщательно скрывал. Господи, сколько же он скрывал! Человек – тайная комната. Или подвал, подземелье, склеп, пещера…

Однажды она надела туфли на небольшом каблуке. И стала выше его.

Как же он разозлился! В тот день поругались они почти сразу же. Конечно же, ссору спровоцировал он. А до нее дошло только к ночи! Как до жирафа, как и положено…

Туфли она продала – тогда уже научилась выходить из положения. И больше никаких каблуков. Только обувь на плоской подошве.

С мужем было комфортно: его метр восемьдесят семь позволял каблук любого размера. Здорово, правда?

Они прекрасно смотрелись, Алена и Матей, – высокие, спортивные, моложавые, стройные.

Все говорили: какая красивая пара! Чудесная пара! Как смотрятся! Какие красивые, успешные, – словом, кому, как не им!

Все правильно, они прекрасно смотрелись. И были чудесной красивой парой. И были успешными, тоже чистая правда.

Прекрасные должности, отличная карьера. Ну, соответственно должностям и зарплата. Они хорошо зарабатывали. Два раза в год поездки по миру, красивая квартира, загородный дом, дача, небольшой коттедж. В Смоленицах, на бабулином участке.

Бабулин домик не снесли, сохранили, а себе построили новый. Пожилые родители в Смоленицу уже не приезжали – тяжеловато, а сестра жила в Праге, но за стареньким домом Алена ухаживала, следила. Там прошло все ее детство. Там жила бабушка…

Были и две новые немецкие машины. Алена водила не так давно и вообще-то водить не любила: побаивалась. Если б была возможность, с удовольствием пренебрегла бы этим занятием.

Но надо было привезти родителям продукты, свозить их к врачам, да мало ли что! В современном мире женщина за рулем – дело привычное, рядовое, обыкновенное, не то что в Алениной молодости.

И дочка росла спокойным послушным ребенком, почти беспроблемным, почти…

Но… Вглядываясь в дочь, Алена боялась увидеть, поймать, уловить его черты… Это и было ее самым страшным кошмаром. Не дай бог!

«Господи, обереги! Помоги, Матерь Божья! Разве я не заплатила? Разве не рассчиталась?»

Кстати, внешне дочка была копией Алениной матери. Бывает, что внук или внучка похожи на бабушек или дедушек. Так вот, Элишка была точной копией бабушки: зеленоглазая, русоволосая, с легкими конопушками на вздернутом носике.

Пожалуй, излишне худая, но, как говорится, жирок нарастет. И росту не очень высокого, среднего – всего метр семьдесят. И слава богу, что не такая верста, как Алена. Как бы ужасно смотрелась девушка (а потом и женщина) с ростом под метр восемьдесят и крошечным – тридцать пятым – размером ноги!

Тридцать пятый, ага. В ту, другую, родную по крови бабушку. Но незнакомую, да и слава богу, что незнакомую: мелкую, сгорбленную, не смотрящую на собеседника. Алена помнила ее ботинки, ботиночки, тридцать третьего размера. Поди, достань такую обувь…

Как звали эту маленькую, молчаливую, странную женщину? Надежда Васильевна? Или Наталья Васильевна? Точно Алена не помнила.