7

Было бы интересно посмотреть на новую Москву. Да что там: не просто интересно, Алена думала о ней очень часто.

Хотелось войти в здание родного института, который, кстати, теперь назывался по-другому… Многое переименовали. Новая жизнь, новые названия.

Хотелось прогуляться по любимому Ленинскому проспекту, заглянуть в общежитие. Наверняка там теперь все совсем иначе – эта отрасль стала необыкновенно популярной, не то что в их времена. Нефть! Добыча, переработка, черное золото. Газ – тоже золото, еще какое золото…

А как хотелось в московские театры! Любимые «Современник», «Ленком»… А зал Чайковского и консерватория? А Пушкинский, где Алена исходила все залы и ее узнавали старушки-дежурные! Любимые залы – там, где импрессионисты: Моне и Мане, Ренуар и Пикассо, Сислей и Гоген…

Любимого общепита в те времена особо и не было. Так, несколько кафе-мороженых на улице Горького (и ее теперь нет: есть Тверская) да пара недорогих шашлычных, где студенты могли скромно и с удовольствием до отвала наесться. Кофеен не было, но кофе подавали везде, в любом заведении…

Зато теперь и пекарен, и кондитерских хватает. Полно всего, на любой вкус и кошелек: заведения французские, японские, итальянские… Ну и русские, разумеется. И все новое, роскошное, модное – словом, как в лучших домах. Та новая Москва, которую Алена видела с экрана компьютера или телевизора, была ей незнакома.

Это был другой город. Чужой и богатый, сверкающий витринами мировых брендов, поражающий огромными ценами, люксовыми машинами, и как следствие, другой, богатой и модной публикой.

Но разве дело в кафе и ресторанах? В сверкающих, почти беззвучных машинах с девицами-инопланетянками и их важными, напыщенными, прекрасно одетыми спутниками? Не в них дело – они и их жизнь Алену не интересовали.

Дело было в памяти. Во влюбленности в город, воспоминании о лучшем времени жизни: самом лучшем, самом кошмарном. Все это – память и молодость, вера и доверие, ложь и предательство, и ее побег, и многолетняя, почти привычная, боль (с болью тоже сживаются), – вот все это составляло ее жизнь. Ту – и нынешнюю, сегодняшнюю. И ничего – ничего! – сколько бы Алена ни старалась (опустим многолетние занятия с опытным психологом и прочитанные книги), вычеркнуть было нельзя, невозможно.

Потом она поняла почему. Потому что без прошлого не было бы сегодняшнего. И вообще не было бы той, нынешней жизни, в которой Алена очень счастлива.

И все-таки странно…

«Какое-то непрошедшее время, – думала Алена. – Прошло почти двадцать лет… Двадцать! Скоро четверть века! И все живо, свежо, так сказать, явственно… Как ни затирай, ни замазывай, ни сжигай…»

Образно, разумеется: такая кучка бумажек в медном тазу – и она, Алена, ее поджигает. Сладострастно. Уверенно. В том, что именно это поможет.

Черта с два! И этот продвинутый психолог, придумавший этот костер, оказался не прав. Ничего не прошло.

– Тогда носите с собой, – вздохнул психолог. – В конце концов, вы привыкли и давно с этим срослись. Просто живите.

Да она и жила! Просто – и непросто, как все.

Жила, радовалась, грустила. Стояла у плиты, заплетала дочке косы, водила машину, путешествовала, спала с мужем, в конце концов, любила его! Была счастлива и свободна. Но до поры, до той минуты, когда… накатывало – и не хотелось жить.

– Послушайте! – не выдержала однажды Алена. – Как же так? Полно людей пережили любовные драмы, отплакали, отстрадали и продолжают жить! Жить счастливо и свободно! А я…

Она замолчала.

«Не поймет, – подумала Алена. – Слишком молода докторица, чтобы понять».

Но та, молодая, красивая, с милыми ямочками на щеках и жемчужными ровными зубами, все поняла.

– Ну, во-первых, – нежно вздохнула докторица, – у всех разный болевой порог и разная психика. У вас очень тонкая настройка. Во-вторых – это обида. Вы человек гордый, и вами пренебрегли. Извините. Вы хотели помочь, быть рядом, а вас, снова простите, грубо послали. И навсегда вычеркнули из жизни. Не только вас, но и ваше дитя. А женщина не прощает такие обиды. В-третьих…

Докторица выразительно глянула на Алену.

– Ваша вина. Чувство вины, которое идет рядом с вами по жизни. Вас бросили, но вы, как вам часто кажется, должны были настоять. Не послушаться, а сделать так, как велело сердце. То есть быть рядом с ним в тяжелые минуты. Но вы испугались, сбежали и всю жизнь стараетесь это забыть. И тут опять же натура: забыть вы не можете, потому что вы человек исключительно совестливый, честный и верный.

Алена молчала и смотрела куда-то вбок, напряженно вслушиваясь.

– Вы счастливы, но мешаете себе быть счастливой. Как бы не позволяете, потому что чувствуете вину, – продолжала докторица. – Такой вот сложный и противоречивый клубок. Вины, сомнений, обид, унижения.

Тогда уже появились новые термины: проработка, закрытие гештальта.

Алена должна была закрыть гештальт. То есть – окончательно разобраться и наконец поставить точку.

И вот тогда случится освобождение.

* * *

Алена боялась Москвы, но все отчетливее стала понимать, что тему пора закрывать. Гештальт пора закрывать. А это означало только одно: туда надо поехать. И, скорее всего, увидеться с ним. Боялась ли она этого? Еще как. Но кажется, без этого было не обойтись… Только случая не было. Да нет, можно было просто взять билет и полететь! Но Алена все откладывала. Трусиха…

И вот случай представился. И первое, что она ответила, – «нет».

– Я никуда не поеду. Без меня, слышите? Без меня. Зачем мне себя специально травмировать?

А про себя уже честно:

«Для того, что все – через боль. Лечение через боль. В моем случае точно…»

Но – если последствия? Они могли быть. А если она его не найдет? Если его вообще уже нет?.. С его-то историей жизни… Вполне. Тогда она просто пройдется по их местам, просто побудет в Москве, просто попрощается с ней и со своим прошлым, просто проведет время и…

И поставит жирную черную точку. У нее получится, она это чувствует.

А вообще – имеет ли человек право избавляться от воспоминаний? Замарывать прошлую жизнь? Кем – и с чем? – мы останемся, если из нашей жизни убрать воспоминания? Пусть самые горькие, самые болезненные, самые разрушающие…

И все-таки надо попробовать. Люди пишут, что помогает. Просто надо найти в себе силы и…

Потому что надоели походы по психологам, таблетки, бессонница, обеспокоенные глаза мужа, непонимающие глаза мамы и дочери. Ей самой надоело. Устала.