Глава 7

Едва мы вышли из операционной, из дальнего конца коридора появился Макар. Он шёл так быстро, что едва не столкнулся с санитаром, нёсшим таз с перевязочным материалом. Впервые видела, чтобы Еникеев настолько потерял самообладание. Надежда Павловна уже убрала вышивание и держала наготове мои перчатки.

— Александра Николаевна, Степан Герасимович нашёлся, — выпалил Еникеев, остановившись передо мной. — Он здесь, в институте.

Я взяла у компаньонки перчатки и не сразу попала пальцами куда следует.

— Что значит — здесь?

Руднев должен был явиться ко мне ещё четыре дня назад, в одиннадцать, как сообщил мне Илья Петрович. Незадолго до назначенного часа от него принесли записку. Степан Герасимович просил дать ему несколько дней: последнее частное поручение оказалось сложнее, чем он рассчитывал, а бросать начатое на середине он не привык. Я согласилась. Человек, который не оставляет прежнего нанимателя ради нового, достоин всяческого уважения и дополнительных очков в моих глазах.

— Как ты его нашёл? — Я натянула первую перчатку, но застёгивать не стала.

— Случайно, — признался Макар, понизив голос. — В квартире никто не открыл. Дворник видел, как Степан Герасимович вчера ушёл, а обратно не вернулся. У прежних сослуживцев его тоже не было. Я приехал сюда доложить вам и ждал возле лестницы. Тут одна из сестёр спросила другую, сменила ли та повязку Рудневу.

— Фамилия могла совпасть, — возразила я.

— Я тоже так подумал, — Еникеев провёл ладонью по подбородку. — Расспросил сестру, она заглянула в приёмный журнал. Степан Герасимович Руднев, пятьдесят лет, седой, шрам возле левого виска. Доставлен ночью с ножевой раной живота.

Надежда Павловна в ужасе прижала пальцы к губам. А у меня вдруг пуговица выскользнула из пальцев.

— Ножевая рана живота… — я обернулась к двери операционной, где остался Склифосовский. — Николай Васильевич только что рассказывал о таком больном. Он сам его оперировал.

Мы помолчали. Я наконец застегнула дурацкую пуговицу.

— Я Руднева ещё не видел, — прервал молчание Еникеев. — Сестра без разрешения профессора к нему не пустила.

— Надежда Павловна, подождите здесь. Макар, иди со мной, — распорядилась я и вернулась в операционную. Склифосовский уже склонился над какими-то другими бумагами из своей бездонной папки, но при моём появлении выпрямился.

— Что-то ещё придумали? — поинтересовался он, предвкушающе сверкнув глазами.

— Пока больше ничего, — я подошла к его столу. — Николай Васильевич, вы обмолвились, что ночью делали операцию. Тот человек с ножевой раной — Степан Герасимович Руднев. Он должен был поступить ко мне на службу в ближайшее время.

— Седой, со шрамом у левого виска? — улыбка исчезла с лица профессора.

— Это он, — подтвердил Макар с порога.

— Нож вошёл сбоку и повредил тонкую кишку в двух местах. — Склифосовский поднялся и положил чертёж на стол. — Подобрали его неподалёку, до нас оказалось ближе, чем до Обуховской, а я в ту ночь задержался в клинике. Лезвие, к счастью, не задело крупных сосудов. Повреждения кишки я ушил, брюшную полость промыл. Привезли его достаточно быстро, но крови он потерял много.

— Он выживет? — спросила я. Я не знала этого человека, но то, как переживал Макар, о многом мне сказало.

Николай Васильевич убрал очки в футляр и несколько мгновений не отвечал.

— Если в ближайшие дни не разовьётся воспаление брюшины, надежда есть, — предупредил профессор. — Сейчас он в сознании, но утомлять его нельзя. Покажетесь на две минуты и уйдёте. Никаких расспросов о нападении.

— Хорошо, — отозвалась я, пропуская доктора вперёд.

В палате стояли четыре койки, две были заняты. Возле дальней опустили белые занавески, у кровати Руднева сидела сестра. Одеяло доходило до груди, поверх него лежали крупные руки с разбитыми костяшками. Лицо оказалось широким, волевым, седые волосы прилипли к влажному лбу. Возле левого виска белел старый шрам.

Макар приблизился первым.

— Степан Герасимович, — негромко позвал он и остановился возле кровати.

Веки больного дрогнули. Руднев открыл глаза не сразу, а когда узнал бывшего подчинённого, то едва заметно удивлённо приподнял брови.

— Еникеев… — голос прозвучал слабо, но недовольство в нём угадывалось прекрасно. — Чего тут забыл? — тут он увидел меня, и губы дрогнули в слабой усмешке. — Полагаю, это твоё начальство?

— Александра Николаевна Оболенская, — представил меня Макар, почтительно выпрямившись.

Я подошла ближе. Руднев несколько секунд пристально меня изучал, буквально просветил насквозь. Должна сказать, весьма неприятные ощущения. Даже лёжа после операции, этот человек продолжал работать.

— Рад знакомству, Александра Николаевна. Вы уж не серчайте: встать и встретить вас по всей форме я сейчас не могу, — договорив, устало прикрыл глаза. На лбу выступила мелкая испарина.

— Ничего, как-нибудь переживу, — ответила я в тон и получила от него улыбку куда более тёплую. — Для первого знакомства вы выбрали весьма экстравагантный способ.

— Первый раз… за двадцать четыре года меня вот так ранили, — выдохнул Руднев и перевёл дух.

— Надеюсь, последний, — кивнула я. — Буду ждать вас у себя, чтобы обсудить условия службы.

— Не нанимайте… не расспросив, — прошептал он, не открывая глаз.

— Илья Петрович рассказал о вас достаточно. Мои ребята служили под вашим началом, вон как Макар переживает за вас, а ведь он обычно чрезвычайно скуп на эмоции. Сочту это прекрасной рекомендацией.

Еникеев кашлянул в кулак, а Руднев слабо улыбнулся.

— Коли выживу, приду, Александра Николаевна. Задание прошлого нанимателя выполнено, я полностью свободен.

— Вот и славно. Теперь ваша единственная работа — поправиться. Остальное подождёт, — заверила его я.

— Две минуты истекли, — напомнил Склифосовский, уже державший перед нами раскрытую дверь. — Если хотите сохранить жизнь будущему работнику, не мешайте ему спать.

Мы вышли в коридор. Надежда Павловна перекрестилась, услышав, что раненый жив, и тут же принялась выяснять у сестры, не нужны ли ему чистое бельё и ночная сиделка.

— Что за поручение? — спросила я у Макара, когда мы отошли к окну.

— Я не знаю. Руднев последние полгода работал один. Но если нужно, выясню.

— Выясни, — распорядилась я, надевая вторую перчатку. — Пусть Артём останется у палаты и не подпускает посторонних. А ты договорись с врачами и найди хорошую сиделку. Все расходы на лечение я возьму на себя.

— Степан Герасимович обидится, — возразил Еникеев, поджав губы. — Думаю, у него достаточно средств, чтобы всё оплатить.

— Прекрасно, пусть так, но Артёма приставь.

— Понял! — отозвался Еникеев и поклонился.

В мастерскую товарищества за Невской заставой я прибыла на час позже обещанного. У ворот караульный сверил наши лица с карточками в журнале и лишь после этого отодвинул засов. Макар одобрительно хмыкнул: новый порядок ему нравился.

Из цеха доносился частый металлический стук. Пахло… специфически. Надежда Павловна, заглянув внутрь, без колебаний выбрала маленькую конторку у окна и вынула из сумочки платочек, который вышивала. Мы с Макаром прошли дальше.

Костович ожидал возле испытательного стенда. Сюртук висел на гвозде, рукава рубахи изобретатель закатал выше локтей. На щеке темнела полоса копоти.

— Ещё четверть часа — и послал бы человека проверять, не заказал ли Склифосовский у вас заодно новый госпиталь, — проворчал он, вытирая ладони ветошью.

— Считайте, что вы близки к правде. — Я рассмеялась. — Ну и ещё… Человек, которого я ждала на службу, оказался у него на операционном столе, надо было его навестить, — объяснила я и положила папку на верстак. — Простите за опоздание.

Огнеслав Степанович перестал ворчать и перекрестился.

— Жив?

— Да. Доктор надеется, что выкарабкается.

— Стало быть, будем надеяться вместе, — кивнул Костович и отбросил ветошь. — А работу откладывать не станем. Идите сюда, я ради вас с утра насос не запускаю.

На железной раме стоял новый четырёхцилиндровый двигатель. Две пары чугунных цилиндров крепились по сторонам серебристо-серого картера, к ним подходили медные трубки системы охлаждения. Маховик соединялся широким кожаным ремнём с большим шкивом двухплунжерного насоса. Рядом находился второй шкив, свободный, а над ним — переводная вилка. От насоса труба шла к невысокому аккумулятору, на плунжер которого нагрузили чугунные плиты. Вдоль колонны тянулась рейка указателя, и верхнее положение плунжера отмечала красная черта. Ещё одна труба вела к цилиндру под испытательной площадкой.

— Картер всё-таки отлили из алюминия, — заметила я, проведя пальцем по прохладному металлу.

— Отлили с третьего раза, — отозвался Костович, укоризненно поджав губы. — Потому, ежели ваша Степанида Кузьминична пожелает меня отругать, с вопросом куда делись деньги, скажите ей про эти две первые отливки. Они треснули не из-за моей вредности.

— Уверена, это её утешит, — фыркнула я, широко улыбаясь.

Огнеслав Степанович не сдержался и коротко хохотнул, затем подозвал Тимофея и велел запускать. Механик прогрел испаритель паяльной лампой, открыл кран подачи и налёг на пусковую рукоять. Мотор дважды дёрнулся, выпустил сизое облачко и заработал. В цехе стало невозможно разговаривать, медные трубки задрожали. Костович подождал, пока ход станет устойчивее, и перевёл ремень со свободного шкива на рабочий.

Штанги насоса заходили вперёд и назад. Стрелка манометра быстро поднялась до рабочей отметки и замерла. Насос продолжал нагнетать воду, и плунжер с чугунными плитами медленно пошёл вверх.

— Большой шкив снижает число ходов насоса, — прокричал изобретатель, указывая на ремень. — Мотору нужны обороты, насосу они без надобности. Передвинул вилку сюда — насос работает. Вернул ремень на свободный шкив — мотор работает вхолостую, а насос стоит.

Указатель хода подобрался к красной черте. Костович перевёл вилку, ремень сошёл на свободный шкив, и штанги насоса замерли. Изобретатель перекрыл напорный кран. Двигатель продолжал грохотать, аккумулятор же сохранял давление.

— Теперь глядите! — изобретатель ухватился за длинную рукоять распределителя и приоткрыл клапан.

Цилиндр под площадкой выдвинул шток. Чугунные чушки, уложенные в три ряда, поднялись на пол-аршина. Костович закрыл клапан, и груз остался висеть над полом.

— После остановки насоса поднимал дважды, — похвастался он, любовно похлопав ладонью по аккумулятору. — Сделаем плунжер шире и навесим больше груза, тогда воды под давлением хватит на оба крыла. Ну что, подымет ваши крылья?

— Подымет, — признала я, следя за манометром. Стрелка осталась у рабочей отметки. — Однако основными двигателями насосов будут паровые машины.

Улыбка на лице Костовича увяла.

— Тогда зачем я четыре месяца снимал с младшего мотора каждый лишний пуд и добивался каждой дополнительной лошадиной силы? — он сердито ударил ветошью по верстаку. — Чтобы он стоял возле паровика для красоты?

— Чтобы в нужную минуту спасти мост, — возразила я, придвигая к себе чистый лист. — Послушайте, прежде чем сердиться. Комиссии мы предлагаем две независимые паровые насосные установки. Каждая сможет наполнить аккумулятор без помощи второй. Паровая машина знакома любому инженеру, её починят в каждой железнодорожной мастерской.

— А мой мотор, стало быть, починит один Костович, — обиженно подхватил собеседник и скрестил руки на груди.

— Пока да, — признала я, примирительно улыбнувшись. — Не забывайте и об анонимности конкурса. Стоит подробно нарисовать испаритель, и знающий человек сразу всё поймёт. А без испарителя комиссия не сможет оценить надёжность двигателя.

Огнеслав Степанович коснулся медной коробки, устройство которой охранял, как дракон свою сокровищницу, и недовольно засопел.

— Продолжайте, — разрешил он уже спокойнее.

— Ваш двигатель соединим с третьим, запасным насосом, — я начертила ещё один прямоугольник. — На конкурсном листе обозначим его просто: «нефтяной двигатель», без разреза и устройства испарителя. Если одна паровая машина остановится, останется вторая. Если откажут обе или не успеют поднять пар в котлах, запустят нефтяной мотор.

— На холодном испарителе он не заведётся по щелчку пальцев, — напомнил Костович, подёргав себя за бороду. — Пять минут на прогрев в тёплую погоду, зимой все десять.

— Суда предупреждают о проходе заранее, — напомнила я, проведя линию от насоса к аккумулятору. — К тому же мотор не станет крутить крылья напрямую. Его дело простое — наполнить аккумулятор. Насос может работать десять минут или полчаса, а во время разводки цилиндры получат воду под давлением из уже наполненного аккумулятора.

Изобретатель взял карандаш и пририсовал к моей схеме ещё один трубопровод.

— Тогда запасной насос подключим к той же напорной сети через отдельный обратный клапан. Насосные клапаны есть, однако давление аккумулятора не должно держаться только на них. На всасывающей и напорной линиях каждого насоса поставим по крану. Неисправный отсечём, остальные продолжат работать.

— Именно это мне и нужно, — кивнула я и вписала обратные клапаны в схему. — Запаса в аккумуляторе должно хватать на полное открытие и закрытие обоих крыльев с приличным остатком.

— Хватит, если не пожалеете места в быках, — предупредил Костович и постучал карандашом по схеме. — Ход плунжера сделаем большим, сам плунжер нагрузим несколькими тысячами пудов. Давление почти не изменится ни при верхнем, ни при нижнем его положении.

— Ещё нужен ручной насос, — добавила я, вписывая его внизу листа.

— Этак вы к мосту и водовоза с вёдрами приставите, — фыркнул Огнеслав Степанович. — Руками оба крыла до конца века качать будут.

— Не для ежедневной разводки, — возразила я и ткнула пальцем рядом с помпой. — Она нужна, чтобы при общей аварии медленно вернуть крыло и посадить его на замок. Пусть люди проклянут нас за рукояти, зато мост не останется раскрытым посреди Невы.

— Десять человек будет в самый раз, — смилостивился мужчина и обозначил ручной насос рядом с резервным. — А здесь поставим предохранительный клапан, чтобы при чрезмерном давлении он сбросил воду в бак.

— И отдельный механический тормоз на каждое крыло. Если лопнет трубопровод, гидравлика его не удержит, — ткнула я в ось крыла.

Костович начертил тормозной барабан и прижимную колодку.

— Тормоз с грузом, — рассудил он, усиливая линию. — Пока машинист держит рычаг, колодка свободна. Стоит машинисту отпустить рычаг или тяге оборваться, груз прижмёт её к барабану. Если машинист ошибётся, крыло остановится, а не рухнет.

— Вот теперь мне нравится, — одобрила я, проверив соединение тормозной тяги.

— Ещё бы! — изобретатель довольно усмехнулся, но сразу напомнил: — О зиме не забыли? Обычная вода в трубе превратит весь ваш прекрасный мост в ледяную статую.

— Машинные камеры будем отапливать, трубы укроем, — перечислила я, загибая пальцы. — Воду смешаем с глицерином, а разные пропорции испытаем в леднике, не дожидаясь зимы.

— Цену глицерина видели? — Костович выразительно потёр большой палец об указательный.

— Степаниду Кузьминичну вместе с Аграфеной Тихоновной удар хватит, или они нас тут всех покусают, — вздохнула я, вспомнив, во сколько уже обошёлся нам алюминиевый картер.

Костович расхохотался и перевёл рукоять распределителя на спуск. Испытательная площадка опустилась, чушки мягко коснулись деревянных брусьев.

— Катер комиссии всё равно покажем, — потребовал он, перекрывая подачу керосина. — Пусть видят, что мотор не только на бумаге существует.

— Покажем, но по работе катера комиссия убедится лишь в пригодности двигателя. — Я придвинула к нам лист со стендом. — Для моста соберём отдельную установку: насос, аккумулятор и цилиндр. Вместо крыла поставим рычаг с противовесом и нагрузим его так, чтобы усилие совпало с расчётным.

— Сколько подъёмов потребуете? — Огнеслав Степанович потянул к себе конторскую книгу.

— Не меньше сотни подряд, — отозвалась я, вписывая число в книгу. — Запишем давление перед каждым ходом, время подъёма и утечки. Для испытания на морозе соберём несколько малых контуров: в каждом отрезок трубы с клапаном и цилиндр с кожаной манжетой. Заполним их смесями разного состава, поднимем рабочее давление и поместим в лёд с солью. После проверим текучесть, герметичность соединений и гибкость манжет.

— Сотню она захотела, — пробурчал он, однако число записал. — Механики вас возненавидят.

— Зато комиссия оценит журнал испытаний, — возразила я и захлопнула книгу.

Пока мотор остывал, Костович вынул из шкафа ещё два листа. На первом я узнала раму будущего трактора, второй изображал разрез небольшого катера.

— Раз уж приехали, судите, — предложил он и прижал углы чертежей болтами. — На тягаче прямой передачи от мотора к колёсам не будет. Заведёшь двигатель, и машина сразу полезет вперёд. В грязи нагрузка ударит разом, и мотор заглохнет, — мужчина указал на узел за маховиком. — Здесь фрикционная муфта. Двигатель запустили отдельно, дали ему набрать ход, муфту прижали, и тягач тронулся. За нею две пары шестерён для движения вперёд и отдельная для заднего хода. С промежуточного вала через дифференциальный механизм вращение передадим двумя цепями на задние колёса. На повороте одно колесо сможет идти быстрее другого.

— Две скорости? — я проследила карандашную линию до большой ведомой шестерни.

— На первой ползёт, зато тянет плуг, — пояснил Костович. — На второй едет без плуга по дороге. Большего первому образцу не требуется.

— Выходит, большая шестерня прибавит вашему мотору лошадиных сил? — я намеренно допустила ошибку, стараясь не рассмеяться.

Костович бросил на меня возмущённый взгляд.

— Вы ведь прекрасно знаете, что нет, Александра Николаевна! Мощности передача не прибавит, часть её мы ещё потеряем в шестернях. Зато снизим скорость вращения колёс и увеличим тяговое усилие на ободе.

— Хорошо-хорошо, — шутливо вскинула руки я, будто сдаваясь. — Просто хотела вас подразнить. Передачу одобряю.

— Вот ведь характер! — он с укоризной покачал головой и передвинул ко мне рисунок катера. — Здесь муфта тоже нужна, чтобы мотор работал при неподвижном винте. Дальше понижающая передача и реверс. Сам двигатель вращается в одну сторону, задний ход получим шестернями. На гребной вал поставим упорный подшипник, иначе винт передаст весь нажим куда не следует.

— Охлаждение забортной водой? — я указала на две трубы вдоль борта.

— Насос будет забирать воду из Невы, прогонять её через охлаждающие рубашки и выводить за корму, — подтвердил изобретатель, проведя указательным пальцем вдоль трубопровода. — Только старый паровой катер переделать сложнее, чем вы думали. Придётся подогнать длину гребного вала и соединить его с реверсивной передачей, изготовить новые фундаменты для двигателя и редуктора, заново распределить вес по корпусу. Нельзя просто вынуть котёл и поставить на его место наш двигатель.

— Главное, что вообще возможно, — скрестила руки на груди я.

— Возможно всё, пока платит графиня Оболенская, — добродушно поддел меня Костович.

— А если не передавать движение механически? — я схватила карандаш и нарисовала рядом с двигателем кружок. — Пусть он вращает динамо. От него ток идёт к электрическому мотору, а тот уже приводит колёса или винт.

Огнеслав Степанович дёрнул бороду и склонился над листом.

— Двигатель тогда сможет всё время идти на выгодном ходу, — пробормотал он, дорисовывая батарею. — Пока машина стоит, динамо будет заряжать аккумуляторы… И задний ход получить легче.

Несколько минут мы молча считали. Требовались динамо, электромотор, аккумуляторы, медные провода. Вдобавок пришлось бы нанять отдельного электротехника для обслуживания установки и устранения неисправностей.

Получался уже не трактор, а передвижная выставка достижений промышленности.

— Дорого, — заключила я.

— И меди столько, что Степанида Кузьминична и Аграфена Тихоновна нас обоих повесят на этом же проводе, — поддержал Костович и перечеркнул батарею. — Для тягача оставим шестерни и цепи. А вот для опытной дрезины мысль запишу. По рельсам вес аккумуляторов не так страшен.

Он перевернул страницу конторской книги и вывел сверху: «Электрическая передача. На будущее». Я тем временем снова подошла к двигателю. Серебристый картер выглядел невесомым рядом с чугунными цилиндрами, хотя на деле это было вовсе не так.

— Как держатся вкладыши? — уточнила я, касаясь крышки подшипника.

— Бронзовые вкладыши не перегреваются, шейки стального вала чистые, без задиров, — перечислил Костович, отворачивая барашек маслёнки. — Цилиндры отлили раздельно: испортится один, заменим только его. Кольца приработались. Нефтяное машинное масло подаётся исправно, но для зимы придётся выбрать пожиже.

Мы ещё раз проверили схему мостового привода. В конкурсные чертежи решили внести две паровые насосные установки, аккумулятор, отдельный запасной насос с нефтяным двигателем, ручную помпу и механические тормоза. Внутреннее устройство мотора на листах не станем показывать. Для комиссии подготовим журнал стендовых испытаний, а катер станет дополнительным доказательством, что новый двигатель способен работать под длительной нагрузкой.

Уже у двери Костович догнал меня и протянул лист с окончательной схемой.

— Паровые машины, стало быть, успокоят комиссию, а мой двигатель пригодится на случай беды, — подвёл он итог. — Обидно, конечно, но разумно.

— Пусть ваш мотор хотя бы год отработает без поломок, и заказчики сами выстроятся в очередь, Огнеслав Степанович. Впрочем, полагаю, ждать придётся куда меньше.

С механизмами всё оказалось относительно просто. Жаль, что с людьми так бывает редко.