Глава 26

— Товарищ майор, Зубрешечка, — ласковый голос пробивается сквозь туман, и я пытаюсь открыть глаза.

Веки словно склеились, никак не могу поднять.

— Зубрешечка, — голос Дуни словно живая вода для меня. А это ее идиотское Зубрешечка коробит и одновременно таю, пытаясь улыбнуться.

Но губы отчего-то больно, словно рву ссохшуюся кожу. Во рту пустыня сахара, мне бы воды хоть чуть-чуть. Открываю глаза и вижу перед собой рыжее чудо в кудряшках. Дуняша вся светится в лучах солнца, веснушки на носу стали еще заметнее. Глаза полыхают зеленым волнением. Сидит, уперев руку в подбородок, и смотрит куда-то в сторону окна.

Оглядываю палату, а то, что это именно больница, вижу и чувствую сразу. Хочется приподняться, попросить Дуняшу дать мне попить, но снова перевожу взгляд на нее. Любуюсь.

— Зубрешечка… — медленно повторяет Дуня, не отрывая глаз от окна, — Там снежок падает, Олежка. Сейчас бы вышли с тобой погулять, Зару вывели. Щенки еще снег не видели. Ты не беспокойся, я заехала, всех покормила и котов тоже. Мне Демьян ключи дал, так что дома все нормально.

Дуня медленно поворачивается, и я встречаюсь с ней глазами. Вижу, как вспыхивает радостью ее лицо, как покрываются румянцем щеки.

— Олег, товарищ Зубр… — теряется Дуня.

— Ты, рыжик, может, определишься уже, как будешь меня называть, — хрипло пытаюсь произнести я, раздирая губы в невольной улыбке, — Ой, — морщусь от боли в губах.

— А ничего, сейчас помажем, у меня тут, сейчас… — Дуняша суетится, ищет что-то в своей сумке, что лежит рядом на белой тумбочке.

— Дунь…

— Я сейчас, у меня тут помада есть…

— Дуня…

— Она гигиеническая, сейчас….

С трудом поднимаю руку и перехватываю тонкое запястье. Рыжик вздыхает и сжимает в ответ мою руку.

— Дуня, что со мной, ранен?

— Немного.

— Как немного?

— Совсем капельку.

— Рыжик!

— Да чуть-чуть!

— Евдокия!

— Ого, — улыбается рыжик, нисколько не испугавшись моего грозного рыка, — Вы, товарищ майор, как гаркнете, у меня в ушах звенит.

— Я вот сейчас встану и выпорю тебя! — огрызаюсь я, пробуя приподняться на кровати.

Острая боль пронзает спину и правое бедро, падаю обратно на кровать, морщась от боли.

— Не-а, не встанете, — улыбается засранка, — Я не говорила, что смертельно, но ранения есть. Спину немного царапнуло, да бедро. Вам лежать нужно, товарищ Зубр, вот и лежите. Я вас буду бульоном кормить, губы вот помадой мазать буду, книги вам читать…

— Может, памперсы мне еще поменяешь? — сердито ворчу я.

— А вы в туалет хотите? Я сейчас, — начинает суетиться Дуняша.

— Рыжик, давай договоримся. Ты вот сидишь рядом и любоваться собой разрешаешь, больше ничего.

— Но как же, товарищ Зубр…. — растерянно смотрит Дуняша, — А я тогда…

— Ты для красоты и моего личного душевного спокойствия, понятно? И Дуня, называй меня уже как-нибудь по-другому, а? Только вот не это вот твое, Зубрешечка, — улыбаюсь ей, тяну ее руку к своим губам. Целую, касаясь теплой кожи своими губами и прикрыв глаза, вдыхаю аромат Дуняши.

— Ой, я думала, вы не слышите, — покрывается румянцем рыжик.

— Дунь…

— А?

— Мы на ты вроде перешли? Или я для тебя совсем старый, ты скажи прямо, я пойму, — прикрываю глаза, чувствуя, как нарастает боль в спине.

— Да как вы…ты смеешь! — вдруг вскакивает со стула Дуня и я удивленно открываю глаза, — Я к тебе со всей душой, а тут… Зубрешечкой не называй, никак не называй, на вы, то есть на ты… Вы, товарищ Зубр нисколечко нестарый, вот. А если это я вам не подхожу, то так, и скажите прямо. Не нужна я вам, лучше буду знать, чем догадываться.

Рыжик складывает руки на груди, натягивая тем самым серое шерстяное платье, а я смотрю на нее ошалелыми глазами. Ничего себе, а мой рыжик зубки отрастил и что вот с ней такой делать теперь?

— Иди сюда, — хлопаю ладонью по кровати, и Дуня фыркает, головой качает, — Иди говорю!

— Зачем? — оборачивается, сопит обиженно.

— Целовать буду, дуреха ты моя, соскучился я. Если старый такой пердун нужен, то иди уже ко мне, — Дуняша, взвизгнув, подлетает к кровати и забирается на нее коленями.

Берет мое лицо в свои руки и начинает чмокать как-то по-детски, радостно, с громким чмоком. А я не так хочу, я по-взрослому хочу. Оттого ловлю ее губы, а рукой на затылок нажимаю и целую, что дыхание останавливается, а губы огнем горят. Целуемся так, что зубами стукаемся. Дышим через раз. И неважно, что еще немного и от боли в спине и бедре, куда Дуня уперлась коленями, я орать сейчас начну. Мне так ее целовать хочется, что рыжик как обезболивающее на меня действует. Силу вливает, которую я не знал никогда.

— Хм-м, — раздается от дверей палаты, и мы неохотно отлепляемся губами, — Дуня, ты давай, слезай с раненого майора или мы так знакомиться будем с будущим зятем?

Дуня медленно сползает с кровати и делает движение заползти под нее, но вовремя приходит в себя.

— Папа, — писклявым голосом произносит рыжик, — Я тут, товарища майора бульоном собралась кормить.

— Вижу, понятно, а теперь выйди, нам поговорить нужно с твоим майором, — грозно сводит нахмуренные брови Дунин отец и подходит к моей кровати, сложив руки за спиной, — Ну?!

Дуняшу сдувает с места, только вижу, как пятки сверкают и юбка ее длинного платья раздувается. Первым делом запрещу ей такие длинные платья носить, думаю про себя, а то, как монашка, в самом деле. Без меня, пусть везде так ходит, а при мне чтобы не было. А сейчас у нас знакомство с папой, ну что же… Лежачих не бьют, одно это радует. Эх, позабыл ты Бешеный, как дочь у отца сватать, позабыл.