Глава 8

— Олег Николаевич, — голос Дуни как повторение моего сна, звучит чуть хрипло, с приглашением.

Она мне снилась сейчас, и я ее, как во сне хочу. Сгребаю неосознанно, под себя подкладываю. Тихий писк поцелуем заглушаю. У меня сейчас такой стояк случился, что простынь пропорю, а тут она, теплая, нежная. Целую, зависаю, перезагрузка мать ее случилась. Губы такие упругие, полные. Руками по талии ее скольжу, бедра цепляю. Вжимаюсь членом ей между ног, что аж искры из глаз. Кончу сейчас, прямо так.

— Рыжик… — выдыхаю, впиваясь снова губами в ее рот, толкаюсь языком, тараню в нетерпении.

Грудь хочу ее увидеть, сосочки потеребить, вишенки эти красные или шоколадные конфетки. Какие у рыжих соски, не помню. Ничего не могу вспомнить, все из головы вылетело, кроме тела подо мной. Молодого, горячего.

— Олег Николаевич! — грозно так звучит, оглушающе.

Отрываюсь от нее, с удивлением в темноту глаз вглядываясь. Что это, где я, почему все прервалось?

— Что? — спрашиваю хриплым со сна голосом.

— Я вам сейчас по… Яйцам ударю! — шипит рыжик и меня, наконец, отрезвляет.

Скатываюсь с нее, а мелкая вскакивает, словно ужалил ее кто. Стоит передо мной, футболку на колени тянет. Ноги у нее зачетные, так бы и раздвинул… Да, бля!

— А ты думала, как мужика среди ночи будить, — ворчу, лишь бы напряжение с себя снять, — Я тебя почти час ждал.

— Конечно, через десять минут уже храпели как бульдозер, — на всякий случай отступает от кровати рыжик.

— Значит, заходила все-таки, — улыбаюсь самодовольно, растягиваясь на кровати в одних трусах. Замечаю ее короткий взгляд по моему телу, словно жаром окатило. А что, волную я тебя рыжик, да? Есть на что посмотреть, хоть и старик почти. Но ни грамма лишнего жира, о пресс руку можно сломать, да и остальное все в норме.

— Вы так храпите, что и заходить не нужно, — ворчит Дуняша, — Стены трясутся.

— Неправда, — возмущаюсь я.

— Правда, — не соглашается она.

— Это я просто устал.

— Угу, — не верит мне Дуня.

— А вообще, я не храплю, — на что получаю громкое недоверчивое фырканье в ответ.

— Роды у нас, — сердито сообщает Дуня, а я снова смотрю на нее как на ненормальную, — У вашей собаки роды!

— Бля, я же ее в дом забыл пустить, — вскакиваю, натягивая спортивные штаны.

— Ничего, я пустила, — Дуня выходит из моей комнаты, а я иду за ней, любуюсь аккуратным крепким задом.

На ней мои спортивные брюки, закатанные снизу, и завязаны узлом на талии. Футболка тоже замотала спереди. Но все равно, пиздец — эта тонкая талия меня вштыривает, а еще иногда появляется полоска кожи, так это вообще так эротично, что сомневаюсь в своей адекватности.

— Где Зара? — спускаемся по лестнице.

— На вашем диване в гостиной, — сообщает, не оборачиваясь Дуня.

— Кто бы сомневался, — ворчу, не отрывая глаз от ее бедер, что так плавно движутся.

— Не нужно на мой зад пялиться, — негодует, имеющая глаза на затылке Дуня.

— Было бы на что, — возмущаюсь я.

— Раз смотрите, значит, есть на что, — фыркает она, а мне смешно становится.

Зара при виде нас виляет хвостом и тихо скулит. Живот у нее сокращается, ходит небольшими волнами. Жуть какая, мать ее.

— У нас самое начало, скоро роды начнутся, — присаживается на пол у дивана Дуня, — У вас спирт есть? Капроновая нить, салфетки, пеленки? Полотенце старое?

— Откуда? — возмущаюсь я, — Хотя есть иглы для зашивания ран, там какие-то нитки.

— Подойдет, несите, — царственным жестом машет мне рыжик.

Открываю рот, чтобы возразить, но Зара начинает громко скулить и между ее задних лап…

— Найду сейчас, — быстро смываюсь, чтобы не смотреть на все это.

Чего я в жизни только не видел при своей работе и трупы синие из воды вынутые, и расчлененки были, и головы всмятку, а тут собака рожает. Кошмар!

Быстро нахожу все, что нужно, прихватываю зачем-то аспирин, да и всю человеческую аптечку на всякий случай.

Дуня уже постелила под Зару старое полотенце и что-то там воркует, поправляет. Маленькие ручки в крови и мне как-то не по себе становится, а девчонке хоть бы что.

— Один неправильно шел, — поворачивается ко мне с улыбкой, — Маленькие какие, смотрите.

Открывает край полотенца, и я вижу лысых крысенышей, что пищат и копошатся.

— Гадость какая, — морщусь, но присаживаюсь с ней рядом на пол.

Смотрю, как девчонка ловко отрезает пуповину, затягивает нитками, предварительно плеснув спирт на салфетки. Зара начинает вылизывать крысенышей, а я смотрю на это все с долей отвращения и восхищения. Как ловко рыжик все сделала.

— Трое, — сообщает мне Дуня, — Вы тут посидите, а я уберу. Нужно их куда-то определить. У вас коробка большая есть?

— В кладовке, специально притащил, — киваю в сторону лестницы, под которой едва заметная дверь в кладовую.

Рыжик бежит туда, но вначале забегает в ванную, отмывает руки и потом возвращается ко мне с большой коробкой в руках. Зара лижет мои руки и поочередно щенков, благодарит, видимо, что рядом был.

— Быстро как-то она родила, — интересуюсь я, — Думал до утра провозимся.

— Так, почти утро, я с ней сидела давно, — рыжик стелет в коробку одноразовые пеленки, — Перекладывайте сюда собаку и щенков.

— А не мало их? — беру своей пятерней крысенышей, что начинают пищать во всю глотку, слепо тыкаясь носами в мою ладонь.

— Для первых родов достаточно, — кивает Дуня.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно смотрю на нее, а рыжик замирает с бутылкой воды в руках. Хотела налить в миску собаке и поставить у коробки.

— Хм-м, я видела в интернете, — быстро произносит рыжик и покрывается румянцем. Явно врет, к гадалке не ходи.

Несу коробку с собакой в кладовую, зажигаю там свет и смотрю, как рыжик сюсюкает над Зарой и щенками. Нравится мне наблюдать за ней, такая сейчас натуральная, что ли, эмоциональная, живая. Нет в рыжике ни грамма лжи и притворства. Ну никак не вяжется с избиением Крыжина, что-то тут не так.

— С папой нужно их познакомить, — поворачивает ко мне сияющие лицо Дуня.

— В смысле?

— Папу сюда привести, пусть на своих детей посмотрит, — на полном серьезе заявляет эта ненормальная.

— Ты сейчас не шутишь? Мне вот пойти на мороз, привести сюда счастливого отца семейства?

— Конечно, это же и его дети.

— Чокнутая, — ворчу, а сам почему-то иду в прихожую и накидываю на себя куртку, выхожу на мороз, — И я чокнутый, — матерюсь, когда понимаю, что вышел в тапочках и утонул босыми ногами в снегу, — Папу приведи, маразм какой-то.