ЭПИЛОГ

— Ненавижу я эти ваши бананы! Дайте мне еще персиков!

Мирослава с трудом перевернулась на бок и надулась, словно воздушный шарик.

— Ты сейчас лопнешь, — засмеялся Степка и пристроился к ней под бочок.

— Не лопну... — в ответ ворчливо буркнула Пташикна, в смысле теперь уже год как Аверьянова, и смачно вгрызлась в персиковую сочную плоть зубами. — А папа сказал, что лопнешь.

— А папа вообще лучше пусть молчит. Я его ночью как человека просила мне за клбуникой сбегать?

— Ну...

— Гну! Я его как человека, а он что принес?

— Что?

— Землянику! Представляешь? До стольких лет дожил, а землянику от клубники отличить не может. Стыдно должно быть папе, так ему и передай.

— Жуть какая... — подтвердил Степка, пристраиваясь под руку Миры, чтобы она его погладила. То есть совершила ежедневный ритуал.

Тут же прибежал наглый Васька и тоже потребовал его погладить. Он удобно устроился на плече у Степки, и требовательно мяукнул, привлекая к своей важной персоне внимание. — Кыш отсюда, вредитель... — беззлобно прикрикнула на кота Мирослава, но тот даже ухом не повел, точно зная, что хозяйка поворчит-поворчит, остынет и погладит в порядке очереди.

За Васькой на диван вскочил подросший и возмужавший перс, которого когда-то подарил Мире Вадик, и тоже устроился по соседству. У Пташкиной в ногах. Васька беззлобно шикнул на перса и прикрыл глаза.

Диван жалобно скрипнул, но выдержал всех.

— Эх вы... ладно уж. Но первым я чешу Степку. Он быстрее был. Васька скептически взглянул на мальчика, но промолчал. Мурлыкнул и улегся поудобнее, ожидая своей очереди на вечерний прочес.

Мирослава потрепала Степу по пышным воолосам, машинально отметив, что пора бы уже и подстричь дитя. Прикрыла глаза, вспоминая вкус сладкой сочной клубники, которая росла у них в огороде, когда она была еще совсем маленькой. Подумала, что надо бы и здесь все засадить ягодой и вдруг... что-то больно толкнуло в районе пупка. Вернее не что-то, а кто-то. Острая боль пронзила низ живота, она непроизвольно застонала и, под испуганным взгядом Степки, зачем-то пополза с дивана на пол.

— Пташикна, ты чего? А?

— Ничего... — прохрипела Мира.

— Все нормально.

— А чего на полу делаешь?

— Я не знаю... — простонала она.

— Ну тогда залезай обратно.

— Не...не могу я. Я встать не могу.

— Может позвать кого?

Мира подумала-подумала и решила, что стоит прислушаться к ребенку. Потому что сама она сейчас больше всего походила на таракана. Большого, пузатого таракана, который никак не может перевернуться.

— Ладно, позови кого-нибудь уже.

— Я мигом! Степка пулей понесся за «кем-нибудь», а Мирослава вновь почувствовала боль и поняла, что это всё, это конец. И как только она это поняла, её тут же отпустило.

До родов оставалось девять часов и двадцать шесть минут.

* * *

— Ну, и кто тут у нас? — сквозь вату в ушах Аверьянов услышал голос доктора и испуганно посмотрел на жену. Кажется свершилось...

— Кто там у них, спроси уже... — устало кивнула она и откинулась на кресло.

Сейчас его жена была еще краше, чем обычно, несмотря даже на красные глаза с полопавшимися в них капиллярами, и вздутые вены на шее. Он пригладил её растрепавшиеся мокрые волосы и поцеловал в лоб.

— Вот куда ты целуешь?! — прошипела Мира, и тут же подозрительно добавила, — Ну, кто-нибудь уже скажет — кто там у нас?

— Вы знаете, тут такое дело... — начал было доктор и вдруг замолчал.

В операционной повисла мучительная, гнетущая тишина.

— Какое, док? В чем дело? — Лев встревоженно разбил эту звенящую тишину.

— Ну... странно это все как-то...

— Да что там такое? — встревожились все, включая анестизолога и санитарку.

— Нет. Я всякое видел... и негритенка у белых родителей, и азиата... а тут...

— Что? — чуть ли не плакал Лев под сочувствующими взглядами персонала и офигевшим взором Пташкиной.

— Ну-ну...так уж и быть... не буду вас томить...

— Да что там???!!!

— Ну чего вы так кричите? Просто мне обещали одного ребенка, а тут что?

— ЧТО?

— А тут их двое. Вот только откуда второй... мда... странно однако.

Детский писк на два голоса озарил начало нового дня и новой жизни. Двух жизней. Нет, все-таки пяти жизней семьи Аверьяновых.

За большими солнечными окнами операционной вовсю цвела сирень, под окнами толпа сочувствующих, собранных Зинкой распевала какую-то невнятную, но наверняка мотивационную песню, а в самом помещении слезы умиления подчеркивали всю торжественность наступившего-таки долгожданного момента.

— Ну что, папаша... Девочки у вас. Две сразу... только как это вышло - ума не приложу. А так, конечно, поздравляем!

— Спасибо... — улыбался папаша и изо всех сил пытался устоять на месте от свалившегося на него двойного счастья.