22. Найди ответы. Для меня

Говори же, говори, Ветров! Прекрати молчать. Говори хоть что-нибудь!

Молчит.

Молчит и буравит меня своими мрачными глазищами.

Господи, как же я хочу его убить.

Вот прямо сейчас, прямо здесь и не сходя с этого места.

Только за то, что моя душа истекает сейчас кровью от каждой секунды этого молчания.

— Что, даже простенькую легенду сочинить не потрудился?

Каждое слово этой фразы пропитано моим ядом, вот только я же им и травлюсь.

Я хочу, чтобы у него нашлось объяснения — это самое ужасное.

Нет, не может быть никакого объяснения, никакой внятной причины. Ни тому, что он ушел, ни тому, что он сделал “напоследок”.

 Я хочу, чтобы причина была. Хоть какая-то. Что-то, что ставило бы с ног на голову его поведение, его поступки, слова его отца, сказанные напоследок, таким скучающим тоном, которым сообщают давно известные истины.

Ты ему наскучила. Ты нам не ровня.

Господи, как меня сейчас тошнило при одном только воспоминании о высокомерной брезгливости, которую я всегда видела в глазах “любезнейшего” свекра.

Я не хотела у него работать, но настоял Яр. Сказал — практика в адвокатской конторе его отца — лучший вариант для начала карьеры, чем беготня по мелким дурацким поручениям в конторе поменьше, для закрытия хотя бы пары лет практики, какого-то минимального стажа, после которого на вчерашнюю студентку переставали смотреть как на того, кто практически точно сольет дело в суде.

Не скажу, что я заметила разницу. Хотя в суде я бывала, дела получала, но все мелкие, незначительные, хотя я не особенно капризничала.

Не хотелось лишний раз связываться с Олегом Германовичем, на самом деле. После нашего “знакомства” — даже мимо проходить, если честно, уж больно специфическим оно было. Тем более, что он и смотрел на меня всегда с такой отчетливой неприязнью, что было яснее ясного, что женитьбу на мне своего сына он принял, но не понял. Так. Смирился с временным помутнением рассудка наследничка и ждал, пока тот опомнится.

Терпел. Ровно до той поры, пока не сбылись его ожидания.

— Ну? — поторапливаю я, устав любоваться напряженным лицом Яра, — Ветров, мне пора забирать Маруську. Нам еще домой ехать. Давай, покажи мне, как ты умеешь выкручиваться на ходу? Чем будешь оправдываться?

— Я… — голос Ветрова звучит неожиданно негромко, — за это не оправдаешься, Вик.

И это все? Все?!

Восемь лет моей жизни испорчены, и у него нет ни единого варианта оправдания? И что за лебединые песни он мне поет в таком случае?

Это не любовь.

Это мой идиотизм, помноженный на его уверенность в том, что он мне хозяин.

И я этой уверенности так хорошо подмахнула, черт возьми!

— Не подходи ко мне больше. Даже близко, — я покачиваю головой, пытаясь унять в себе острую ярость, — я слишком близка к тому, чтобы обвинить тебя в домогательствах. И там уже судье доказывай, что мне понравилось. Я с удовольствием посмотрю, как ты выкрутишься.

Он выкрутится, конечно. Но я сделаю хоть пару глотков его крови.

Нет, надо все-таки минимизировать общение с ним. Никаких совместных выходных, вечеров, прогулок и всего прочего.

Встречи для того, чтоб передать Маруську с рук на руки и баста.

Сама в это время буду как можно дальше от него. Меньше будет поводов поддаваться этому помешательству.

Отворачиваюсь от Ветрова и шагаю к двери. Нужно бы переодеться, ботинки под плевать, я просто хочу отсюда уйти. И не думать о том, что я совсем недавно допустила.

Ведь мне и вправду понравилось.

Восемь лет.

Восемь лет я жила, практически игнорируя существование мужчин. Просто потому, что ощущала себя барахлящей машиной, которая слишком плохо заводится.

И на обвинения во фригидности от пары кавалеров я даже не обиделась.

Так и было.

Я разучилась влюбляться, а так вот работает моя безмозглая голова — паршиво я возбуждаюсь без влюбленности. Я была уверена — эта часть меня умерла после развода. Если и не сразу после него, то парой лет после, когда отрицать, что Ветров не собирается возвращаться в мою жизнь, стало уже совершенно идиотично.

А нет. Не умерла. Отлично так встрепенулась, как только Ветров оказался рядом.

И сколько всего приходилось игнорировать, сколь многое я заталкивала внутрь себя, как только осознавала — меня к нему тянет, тянет! Вопреки прошлому, вопреки его гадству, вопреки… Всему…

Он догоняет меня у самых дверей, ловит за руку, заставляет остановиться.

Только за руку, ничего больше.

— Не уходи, — устало просит Яр, — так — не надо.

Яр. Мне так и хочется сорваться на это легкое, такое привычное, такое родное для меня обращение. Ничему меня жизнь не учит. Хотя бы даже и потому, что я не выдергиваю руку сейчас. Хотя надо бы.

Но боже, как же жгут его пальцы.

— Придумал? — я оборачиваюсь с ехидной усмешкой. — Неужели? Ну, давай!

Мои уши уже готовы для твоей лапши.

— Ты ведь не настроена сейчас меня слушать, Вик.

Что действительно потрясающе — это его взгляд. Прямой, уверенный, твердый. Я знаю, что ничего у него нет, никаких объяснений, но сомнения… Сомнения все равно одолевают.

— Ветров, хватит тянуть время, — взрываюсь я, выдергивая руку из его хватки, — если тебе нечего мне сказать…

— Я за тобой следил, ясно? — рычит он неожиданно, заставляя меня подавиться воздухом. — Нанял детектива, и он притащил мне доказательства того, что ты мне изменяла. Очень убедительные!

— Это какой-то бред, — мысль так просто обращается в слова, что я уж удивляюсь звучанию собственного голоса, — ты мог бы придумать историю получше.

Яр морщится. Настолько кисло, что передергиваюсь и я.

— Любая история “получше” правдой не станет, — очевидно, что каждое слово дается ему с трудом, — я не хочу оправдываться, Вик. И не потому, что мне это сложно, а потому что… Не хочу. Столько всего с тобой испорчено моими руками — еще и вранья моего нам не хватало.

Красиво звучит, конечно.

Только я нарочно игнорирую положительную сторону этой искренности. Я взвешу её потом. Когда четко пойму: какого черта!

— Ты следил за мной? — каждое слово хочется выплюнуть изо рта поскорее, до того этот факт мерзкий по своей сути. — С какого… рожна?

Он придвигается ко мне ближе, пользуясь тем, что за моей спиной только дверь и никуда убежать я не могу. Касается пальцами моей щеки, и я даже ощущаю, как подрагивают эти пальцы.

Многое он может отыграть. Многое — просто задавить в себе. Но это…

— Я ревнивая сволочь, Вик, — он прислоняется к моему лбу своим, будто измотан до предела, — как оказалось, этого более чем достаточно.

— Ветров, — я перехожу на разъяренное шипение, потому что орать, когда тебе на губы аж дышат — даже если очень хочется, совесть не позволяет, — доказательства тебе что сочинило? Ревность? Или сволочизм? Что тебе там притащили? Фотошопные фоточки? Ты доплачивал за обнаруженный факт измены?

У меня аж дыхание сводит от бурлящей в крови злости.

 — Не доплачивал, — у Ветрова кривятся губы, и кажется, будто вся эта тема выедает его изнутри.

Я не понимаю ни черта. Ни единого слова в этой феерии абсурда.

— Я! тебе! не изменяла! — рычу я агрессивно. Хотя… Какая разница уже? Восемь лет прошло. Кому нужны эти просроченные факты? Чем я ему это докажу?

И…

Неужели я верю в этот феерический бред? Он же даже не шит белыми нитками, невозможно сшить воедино воздух.

— Сейчас я это знаю, родная, — Ветров выдавливает самую вымученную улыбку на моей памяти, а потом повторяет, уводя глаза в сторону, — сейчас…

В этом слове будто жирно подчеркнуто “когда уже поздно”.

— Ветров…

Я столько всего не успеваю договорить, столько возмущенных вопросов не задать.

Что значит “сейчас”? Что за доказательства? Он все это серьезно вообще? Такое ощущение, что он сочиняет этот бред на лету, и вот так, бездоказательно предлагает мне понять и поверить.

Я не успеваю сказать ничего. Яр просто останавливает меня на полуслове усталым прямым взглядом.

— Давай заберем Машку, — господи, этим тоном только пощады просить, — и я отвезу вас домой.

— И все? — ядовито уточняю я.

— Все остальное зависит от тебя, — Яр говорит негромко, и все так же прямо глядя мне в глаза, — если ты хочешь знать эту историю до конца, если ты хочешь понять, что я куда глубже испачкался в дерьме, чем ты думаешь — я отвезу тебя к Владу. У него есть ответы. Только… Не все.

— А сам? — я жалю его скорее по инерции.

— Я не могу, Вик. Внятно — не могу. Мне нужно все тебе показать. Те фотографии, результаты экспертиз. Без них — это звучит вот так…

Ветров кривится и делает широкий жест рукой, будто пытаясь охватить все слова, что сейчас произвел на свет.

И сам понимает, что вся его история звучит бредово?

Неужели он и вправду может сей бред доказать?

Или просто заморочился и подготовил “доказательную базу” заранее?

За три года семейной жизни с Ветровым я о его брате знала в основном только то, что он у него есть в наличии.

Наверное, сама виновата, не особенно хотела знакомиться со всей семьей Яра, была уверена, что они воспримут меня не лучше его отца.

Конечно, был и положительный момент — свекровь, которая нас частенько навещала и регулярно интересовалась, когда это мы надумаем обогатить семейство Ветровых своим чадом, но она по моему ощущению была больше исключением. Светской львицей, с тремя уже прекрасно функционирующими бутик-отелями.

Мужчины “клана Ветровых” даже заочно мне казались копиями моего свекра. И мне не особенно хотелось, чтобы меня терпели сквозь зубы как неописуемую блажь одного из членов семьи.

А Яр…

Яр позволял мне это. Будто и сам не горел желанием делиться мной с кем-либо.

Так это казалось мне тогда.

Потом придумывалось кое-что похуже, и что он нарочно не знакомил меня с семьей, в том числе.

— Поедешь со мной? — мольба в глазах Ветрова смотрится невозможно. — Выслушаешь?

Он не просит. Он — никогда так не просит.

Не просил раньше...

— Я подумаю, — я пытаюсь спасти себя от поспешного решения, хотя уже почти уверена, что именно решу, — отвези нас домой, если тебе не сложно. Ответ я дам, когда приедем.

Ветров кивает, без лишних слов, но в глазах его при этих моих словах будто начинает теплиться жизнь.

А мне ужасно хочется попросить его стать привычным мудаком обратно.

С тем Ветровым было проще. И ненавидеть его было легко.

Я отдаю Яру наши вещи, невесело прохожу мимо запертой машины Ника — я оставила ключи у администратора, Ник сказал, что его сестра должна в ближайшие дни заехать забрать и его вещи, и машину.

Сколько всего произошло по вине этого дурацкого спора? Сколько запуталось?

И как четко прояснилось — что нет смысла красть время Ника. Сейчас, пока я еще не разобралась с той дурацкой частью, что все еще зациклена на Ветрове — нельзя. Это попросту подло.

Ник большой и взрослый мальчик, должен меня понять.

Маруську я забираю не только от няни Козырей, но и от Светы, которая неожиданно охотно восприняла идею провести в компании моей мелкой половину дня. Утверждала, что хочет прицениться, Козырь, мол, требует с неё еще и дочь...

— Что-то ты поздновато, Викуля, — с ласковым ехидством шепчет мне Света, когда мы обнимаемся на прощанье, — была ужасно занята, да?

У меня вспыхивают щеки. Такое ощущение, что у меня на лбу написано, чем я занималась и с кем именно.

— Плакала моя яхта, однако, — совсем уж непонятно, но тем не менее абсолютно безмятежно улыбается Света, а потом ловит меня за пальцы, — приезжай с мелкой ко мне в выходные. Если надо, я даже машину за вами пришлю.

— У меня есть право на отказ? — смеюсь я, но на самом деле это не всерьез.

Я рада этому приглашению. И дружить со Светой мне на самом деле приятно.

— Ага, и на расстрел тоже! — откликается Света, делая страшные глаза и обещая мне тысячу разных кар за уклонение от встречи с ней.

Маруська, вопреки тому, что мы уезжаем от её обожаемых лошадок, скачет вокруг меня, приплясывая как её возлюбленный Милорд на выездке. Впечатлений у малявки море.

Козырь, не мудрствуя лукаво и не изобретая велосипед, сегодня оплатил ей второй урок, пропустив мое возмущение мимо ушей.

— Босс платит, наслаждайтесь, — уронил он тогда невозмутимо.

Как следствие — впечатлений от конной прогулки с тренером у Маруськи было столько, что хватило на половину нашей долгой дороги домой.

Я не особенно вмешивалась, лишь слушала, как осторожно Ветров переговаривается с Маруськой. Будто радуясь каждому её слову.

Либо он ужасно талантливый актер, либо…

Нет. В это я пока верить отказываюсь.

Этак и поверить ему во всем недолго. Обойдется.

Я абсолютно права — мы добираемся до Люберец уже почти в десять. И Маруська к этому времени успевает задремать в своем автокресле.

Ветров выбирается из машины, чтобы взять её на руки и занести в дом.

Уже в лифте я наконец поворачиваюсь к нему, гляжу, с каким теплом он смотрит на Маруську, и дозреваю с ответом.

Точнее — с тем, чтобы позволить ему быть озвученным. Сам этот ответ был таким сразу, и повлиять на него я не смогла.

— Пока мы доберемся до Москвы, уже ночь наступит. Влад будет рад, если мы притащимся к нему в такое время?

— Он прилетел два часа назад, привез новости, мы обговаривали ночную встречу, —Ветров поднимает на меня взгляд, и такое ощущение, что вместо глаз у него полыхают горящие угли, — ты все-таки поедешь к нему?

Любопытство сгубило кошку. И не одну её.

— Этим ты ничего у нас не спасешь, Яр, — я отрицательно покачиваю головой, просто припоминая объем его кармического долга, — но я хочу дослушать эту сказочку до конца.

— Этого мне хватит, — Ветров торопливо кивает, будто это уже большое одолжение.

Картина маслом “Раскаивающийся бывший муж”. Никогда не думала, что увижу, и уж точно не допустила бы и мысли, что поверю — пусть даже на крошечку, на самую мизерную. На полмизинчика.

Вот на эти самые полмизинчика я — наивная идиотка. И судя по всему — без шансов на излечение.

Ладно. Это всего какие-то полмизинчика. Что такого мне может рассказать брат Ветрова, что это возьмет и все изменит?