31. Будем откровенны до конца

Мама оказывается не в восторге — и это слабо сказано.

— Вика, ты с ума сошла? — почему-то шепотом интересуется она, когда я зависаю на кухне, методично упаковывая чашки в коробку. Оно понятно, что Ветров нам там все оставил, но у Маруськи есть своя любимая тарелка для завтраков, мини-коллекция чашек с единорожками и еще куча всего по мелочи, что мелкая совершенно не захочет из своей жизни безвозвратно терять.

— Какой переезд? И почему к нему? После того, что он тебе сделал?

Ветров, кстати, при нашем с мамой разговоре отсутствует. Сегодня я без оглядки разрешила ему забрать Маруську из школы — на деле, я просто не хотела сталкивать его и маму слишком рано. Хотела сначала хотя бы попытаться проявить чудеса дипломатии и если не добиться перемирия от этих двух активно воюющих держав, то хотя бы вооруженного безмолвного нейтралитета.

— Не к нему, — я тихо вздыхаю, жалея, что мир не изобрел никаких таких специальных шлемов, чтобы все транслировать сразу в мозг своего собеседника, не тратя три тысячи слов на бессмысленные объяснения, — он уступил мне права на эту квартиру. Мне и Маруське. В счет алиментов. А сам Яр оттуда съедет.

Мама красноречиво закатывает глаза —  мол, ну все же ясно, зачем все эти широкие жесты.

И я, возможно, бы к ней присоединилась, если бы точно не знала — нет, Ветров этим не пытается меня вернуть.

Бессмысленно — я не покупаюсь.

Ему меня можно взять бесплатно.

Это ужасно: поймать себя на этой паскудной мысли — и тут же затолкать её в самый темный угол, чтоб потом никогда не достать.

Восемь лет прошло — и я снова позволяю ему быть со мной рядом. Восемь лет позади — а мне все так же увлекательно с ним играть.

И если б я могла, я бы продлила одну только сегодняшнюю ночь еще на пару лет, вот только мне как-то нужно уложиться в жалкие две недели.

Я просто не выдержу его больше.

И нет — не потому что он невыносим. Как раз наоборот. В том-то и беда, что выносим.

Я проиграю и сдамся, снова позволив ему занять в моей жизни все свободное место. А этого допускать нельзя...

— Милая, у вас ведь с ним роман, — мамино замечание застает меня врасплох. Я аж роняю из руки чашку, которую только что заворачивала в мятую бумагу. Фух, ну, хоть не разбилось — упало всего лишь на стол.

— Да нет, мам, ну с чего ты взяла? — нервно возражаю я, стараясь не уводить глаз в сторону.

— Ты и вправду пытаешься меня обмануть, или мне это только мерещится, Виктория? — мамин строгий взгляд внезапно оказывается для меня сложнейшим из испытаний. Учительница — она и на пенсии учительница. На пенсии она даже опаснее, чем в молодости. Взгляд, просвечивающий тебя насквозь, со всеми твоими внутренностями, становится воистину страшным оружием.

— Мам… Я не… — даже будучи взрослой тетенькой, даже получив высшее юридическое образование и обзаведясь хорошо прокачанным умением не пускать эмоции наружу, оставляя их в самой глубине моей души, я все равно не научилась беззаботно врать маме. — Как ты поняла? — я сдаюсь и капитулирую маминым укоризненным глазам. Хотя есть подозрение, что сейчас, именно сейчас меня первый раз выдерут за всю мою долгую жизнь. Да-да, ремнем и по тому самому месту.

По крайней мере — я бы этому не удивилась.

Потому что то, что я делаю — оно и вправду свидетельствует только о том, что я совершенно не повзрослела, ничему не учусь и очень хочу снова спустить свою жизнь в унитаз, связавшись с этим мужчиной.

Мама не идет за ремнем.

Мама просто стоит и смотрит на меня, скрестив руки на груди и постукивая пальцем по левому предплечью.

— У тебя глаза… живые, — медленно сообщает мне мама, а потом сама тянется к оставленной на столешнице чашке, — я давно тебя такой не помню.

— Такой — это какой? — вопреки тому, что мне сейчас говорят, я хочу ежисто вздыбить иголки в боевом ирокезе.

— Свободной. Спокойной. Счастливой, — мама поживает плечами, — ты можешь говорить все что угодно, милая, но я видела тебя какой угодно за эти восемь лет, но не такой, как сейчас.. Даже в минуты, когда ты выходила победительницей из сложной ситуации, даже когда ты бегала на свидания с другими мужчинами — и не закатывай глаза, я знаю, что ты бегала, ты все равно не была счастлива до конца. Даже наполовину не была. А сейчас ты выглядишь так, будто все в мире вдруг взяло и встало на свои места.

Мне нечем крыть подобные откровения.

Я просто закусываю губу и молча заклеиваю коробку скотчем. Жду, когда мама продолжит, когда уже настанет время моей порки, а оно все никак не настает.

И не настает…

— Думаешь, я совсем с придурью, да? — мое самоосознание звучит неожиданно негромко. — Ведь он уже портил мою жизнь, а я… Да, я с ним временно, ненадолго, но… Я же с ним.

— Я не знаю, что тебе тут сказать, милая, — мама задумчиво перетирает ложки перед упаковкой, — возможно, да, дело в придури. Только так ли это однозначно плохо?

— Мама! — даже прибауточки Вознесенского меня не возмущали как эта мамина капитуляция на Ветровскую сторону. — Разве ты не должна меня пытаться отговорить?

— А ты хочешь, чтобы я тебя отговаривала? — мама насмешливо поднимает брови. — Если тебе нужно подурить голову моему бывшему зятю — то почему я должна этому препятствовать?

— Потому что… — я даже запинаюсь, пытаясь сформулировать это более внятно, — он ведь может повторить тот же номер, снова…

Мама молчит некоторое время, но по её глазам очевидно — это не она сдалась, она просто ищет наиболее подходящие слова для ответа.

— Ты сейчас — не юная девочка, милая, — наконец вздыхает она, — и ты сама говорила, твоя нынешняя работа — на ней тебя держат за знание языка и твои личные качества, а не связи твоего бывшего мужа. Навредить тебе сейчас сложнее. Да и будет ли он это делать? Это ты должна понять сама. Как и то, как тебе с Ярославом поступать и что делать.

Черт возьми, вот именно этого пожелания мне сейчас и не хватало.

Хотя нет, ремень я бы все-таки поняла лучше!

Когда возвращается Ветров с Маруськой — я все еще в процессе сбора «предметов первой необходимости», и нужно сказать — то, что я уже собрала, без грузчиков и грузовой машины увезти будет сложно. Одним багажником тут точно не обойдешься.

Яр оценивает это все скользящим взглядом, вздыхает и выходит на лестничную площадку организовывать и первое, и второе необходимое. Иногда он меня дьявольски радует своей сообразительностью.

— Мама, мы правда переезжаем? — у Маруськи такие огромные глаза, что в них можно и утонуть, если чуть попристальнее вглядеться.

— Да, бусинка, — я притягиваю к себе мелкую и успокаивающе вдыхаю запах её растрепанной макушки. Должна же оставаться в мире хоть одна точка опоры, раз уж я позволила всему в моей жизни закрутиться в бешеном смерче имени Ярослава Ветрова.

Умереть не встать, он помогает мне с переездом, чтобы на эти две недели «доступ к телу» был не так затруднен.

Блин, есть же менее дорогие и трудозатратные варианты. Позвонил бы Кристине, она бы, поди, обрадовалась. Глядишь, и перестала бы на меня так смотреть, будто я её в пыль разорила и последний кусок хлеба изо рта вынула.

— Машунь, скажи, ты очень сильно расстроишься, что придется все-таки менять школу? — так как я прекрасно знаю свою дочь, я не договариваю окончание фразы, гласящее «потому что если расстроишься — я расстрою уже твоего папу длинным и мотивированным посылом».

— Не, — Маруська мотает подбородком, — мне папа про новую школу рассказал. Там очень круто, мне интересно.

У меня возникает смутное ощущение, что Ветров знал, что я попробую отбрыкаться от переезда через Маруську, и заранее провел агитационную работу. И кто он после этого?

— Иди проверь, все ли я взяла из самого нужного, — я подталкиваю мелкую к её комнате, а сама вздыхаю. Ввязалась же я в это…

— Мы же договаривались на “самое необходимое”, — смеется Ветров, когда вызванная им машина оказывается забита нашими с Маруськой вещами почти под завязку.

— Если ты хочешь сказать своей дочери, что её любимая кружка с единорожкой — это не необходимое, и что без боксерской груши можно пережить пару недель — я тебя не держу, — коварно сообщаю я, — позвать ее? Вон она, на качелях болтается.

— Викки… — Ветров заходится глухим, пробирающим насквозь смехом, ловит меня за талию зарывается в волосы лицом. Его смешинки будто проходятся по моей коже волной тепла, заставляя на несколько минут прикрыть глаза и ощутить, как спокойно становится на сердце.

— Ты такая потрясающая зараза, — ласково сообщает мне Яр, притягивая меня к себе.

— Не забудь сказать моей маме спасибо, — бурчу я, а затем хлопаю его по ладоням, — отпусти, здесь Маруська.

— А разве при ней мне тебя обнимать нельзя? — мой жест действует на Ветрова с точностью до наоборот, его руки только крепче оплетают мое тело.

— А как я ей потом объясню, что я с папой всего на две недели мирилась? — а вот это помогает. Яр свои длинные лапы все-таки убирает, позволяя мне отойти от него на пару шагов. Хоть и остается после этой фразы неприятное послевкусие на языке. Не хочется мне думать, что он в моей жизни всего на такой краткий срок. Но спорить с этим бесполезно. Так надо. Для меня самой же будет лучше не доверять ему до конца.

— Ты уже звонил Владу? — спрашиваю я, чтобы разбавить холодноватое молчание, повисшее между мной и Яром. Нет, я знаю, что сейчас отмолчится — потом все равно выдохнет и вернется к своим прямым обязанностям любовника, чтобы не упустить ни дня, но все-таки…

Все-таки это молчание почему-то сверлит меня гораздо сильнее, чем должно.

— Звонил. Он пошлет своего человека к Вознесенскому, возьмет всю необходимую информацию, — Яр отвечает суховато, но потихоньку отмораживаясь.

— А по другим вопросам — есть подвижки? — вот это меня на самом деле тоже интересует. — Хоть какие-то?

— Ну… — Яр морщится, недовольно округляя глаза, — знаешь, там очень спорная и странная информация. Она есть, но я не уверен, что готов её излагать тебе.

— А кому готов? — настороженно вскидываюсь я.

— Давай не сейчас, — Яр дергает подбородком — к нам подходит один из грузчиков.

— Мы готовы, — рапортует нам герой труда и обороны.

— Отлично, значит, выезжайте, адрес вы знаете, — кивает Яр и сам разблокирует двери своей машины.

Машунька пулей слетает с качелей и с довольным видом устраивается на своем автокресле, деловито болтая ногами, пока папа возится с её ремнями.

Последней к нам спускается мама.

Она собиралась очень неохотно. Даже при том, что мне никакого конкретного запрета она не высказала — мама попросту не рвалась никуда ехать и “трясти свои старые кости”.

Она даже заикалась о том, что, может быть, ей стоит никуда не ехать, остаться в Люберцах, но я оказалась категорически против. Она уже дважды жаловалась мне на боли в сердце, и я просто боялась оставлять её одну и так далеко. Тем более мамину квартиру мы давно хотели отремонтировать. А раз уж у меня тут даже зарплату в связи с повышением умножили на три, так чего упускать такую хорошую возможность?

— Только на время ремонта, — все-таки согласилась в результате мама и на этом тема исчерпала себя. Такая постановка ответа меня устроила.

Я заставлю её обследоваться, узнаю диагноз, и мне будет за неё поспокойнее. Захочет потом все-таки уехать и насладиться спокойствием и тишиной — я точно не буду препятствовать маме в этом священном праве для каждого человека. В конце концов, я у неё уже большая выросла, можно и оставить маму-птицу в покое в её гнезде. А пока — в “путешествие” все вместе отправимся.

Честно говоря, по пути я не проявляю себя супер-талантливым собеседником, даже на вопросы Маруськи я не всегда отвечаю впопад, меня гложет слишком много вопросов сразу.

Что там все-таки откопал Влад?

И почему Ветров так упрямо молчит? Неужто обиделся на напоминание о времени? Или пытается оттранслировать мне, что обиделся?

Нет, не похоже.

Больше похоже, что сейчас Яр глубоко в себе и мучает какую-то упрямую мысль, только она домучиваться никак не хочет. А у меня, увы, нет миелофона, и залезть к нему в голову я не могу.

И все же — мысль его не отпускает. И она как-то касается всей этой его детективной темы, потому что уже после того, как грузчики затаскивают вещи из машины в бывшую его, а теперь — в нашу с Маруськой квартиру, и коробки расселяются по разным комнатам, Яр не обговаривает со мной сегодняшний мой побег к нему на квартиру, Яр напрашивается на чай.

С мамой.

Он даже просит её не уходить, когда она собирается “оставить нас наедине”.

Я аж зависаю в этот момент

Ветров, что ты задумал?

Он не колется до тех самых пор, как я возвращаюсь от возбужденно ворочающейся в новой кровати Маруськи. И кстати по возвращении я наблюдаю перед ним плоский желтый конверт. Тот самый, с фото Анжелики Кайсаровой. Не сказать, что моя мама выглядит счастливой от этого чаепития, но сильно обеспокоенной — вроде бы тоже.

Она Яра не простила — это очевидно. Но ввиду нашего с ним “романа” — если можно это так назвать, она зачехлила все свои боевые сковородки. Ради меня. И я это ценю, на самом деле.

— Ну, раз мы все в сборе, значит, я все-таки могу озвучить свой вопрос, — деловито кивает Яр и разворачивается к моей маме, — этот вопрос будет к вам, Ольга Артемовна.

Странное ощущение, будто сигналящее мне о приближающейся беде, поселяется холодным комом в районе желудка.

Мама поднимает брови.

— Проясните мне, пожалуйста, будьте так любезны, какое отношение к рождению Вики имеет Дмитрий Кайсаров? — прямо спрашивает Яр.