47. Отцы и дети

Викки

Сон одолевает меня. Тяжелый, муторный, с одним лишь достоинством — долгий. Даже когда моему мозгу не удается удержаться за крепкое бесчувственное состояние, я долго лежу носом в подушку, цепляясь за вязкую дрему и слушая мурлыканье Маруськи, которая в отличие от меня не спит, а с чем-то возится на полу. Солнышко мое… Проснулась раньше мамы и решила меня помиловать и дать мне доспать пару часиков, заняла себя сама.

Итак, это все был сон. Безумный, сумбурный, противный сон. И я сейчас открою глаза и окажется, что ничего из того, что навязчиво крутится в голове — не было. И Яр не ранен, я могу ему позвонить и еще один раз от души послать его в баню, просто так, от моей большой и великой любви. И мама дома, сидит себе на кухне, варит для Маруськи овсянку, и сейчас мы с ней на пару выпьем по чашке кофе. И не было никакой Лики, никакого Кайсарова, и вообще — это я сама его себе придумала, надо мне уже к психологу, проработать вопрос недостаточности отцовского воспитания в жизни.

Я собираюсь с силами и открываю глаза.

Облом, однако…

Один только десяток валяющихся вокруг меня подушек устраивает мне грандиозный облом. Никогда б не завела в своей квартире такого количества бесполезных пылесборников. Чехлы на них вечно стирать приходится. Нет, эта кровать — отельная, в эту кровать я вчера перед “откровениями” Лики укладывала Маруську, решив ничего не делать с широкими жестами Кайсарова, от великой доброты — ну, и слегка от удивления, конечно, — отдавшего нам на поругание президентский люкс в своем отеле. Надо будет заказать Маруське что-нибудь шоколадное, пусть побегает по этому номеру со сладкими ладошками, наоставляет живописных пятен на обивке этих выпендрежных белых кресел…

Да-да, я вредная, злопамятная и вообще коза.

Я приподнимаюсь на локтях, тянусь вперед, к оставленному на прикроватной тумбочке телефону, разблокировываю экран и чуть не подпрыгиваю, увидев непрочитанное СМС от клиники.

Мое живое воображение, разумеется, мне тут же рисует пару эскизов происходящего в самых темных тонах.

А что если тот, кто пытался добраться до меня, разозлился и решил отыграться на маме?

А что если ей банально стало хуже, а я тут валяюсь!

Так, нет, надо уже прочитать, пока я тут себе конец света придумать не успела...

Ольга Андреевна Титова переведена из реанимации в кардиологическое отделение. Состояние пациентки — удовлетворительное. Посещения разрешены не ранее чем через 24 часа...  

Господи, ну хоть одно хорошее известие на этом фестивале моих “веселых приключений”.

Нудное нытье в груди утихает, но совсем незначительно. Я до сих пор не знаю, что там с Яром, я даже не представляю, что мне делать дальше, как возвращаться к работе, и что делать с Маруськиной школой. Пока у нас каникулы, конечно, но сколь долго они продлятся?

Кстати о Маруське...

Где она вообще? Её песенки и хихиканье вроде и близко, но в то же время…

Она что, вообще без присмотра сейчас играет? И с чем?

Перед моими глазами мысленно просится картинка — мой ребенок от нечего делать начавший играть в кегли, используя в качестве последних маленькие бутылочки из минибара…

А что! Машенция у меня дама креативная!

Вот они — истинные чудеса в реальности. Только что я была самой неподъемной вещью во вселенной, а вот сейчас я деловито спинываю с ног одеяло, спускаю ноги на пол, нашаривая тапочки, и тщательно протираю глаза, разыскивая взглядом халат. Халата не вижу, ладно. Типовая пижама этого отеля тоже весьма приличная, шелковая, в выпендрежную полосочку, ну, кто не спрятался — я не виновата.

Я иду на голосок Маруськи, мрачно прикидывая, что скажу Кайсарову, если мое дитя уже скроило из местных штор себе тогу справедливой Афины. Наверное, пожму плечиками и попрошу списать с долгов по алиментам. А что, он же должен был их выплачивать маме… Там уже, поди, и проценты натикали.

Впрочем, оказавшись во второй комнате — в отличие от спальни, сплошь затопленной солнечным светом, я замираю, узрев такое, к чему меня жизнь не готовила.

Маруська сидит себе посреди огромной гостиной, на пушистом сером ковре и вдохновенно что-то крутит. Вокруг неё валяются какие-то вагончики, домики, части игрушечных рельс. Откуда оно появилось — я без понятия, видимо, телепортировалось из небытия.

А в уголке гостиной, в кресле, задумчиво подперев ладонью подбородок, царственно восседает Дмитрий Алексеевич Кайсаров. И любуется на мою дочь, иначе и не скажешь.

Картина Репина: “Приплыли”.

— С добрым утром, — Кайсаров поднимает на меня глаза. Господи, спасибо, что он обошелся без всяких добавок типа “дочь”, а не то я, серьезно, могла и матом ему завернуть ответочку…

— Еще б оно было доброе, — хмуро откликаюсь я, не желая никоим образом вписываться в эту идиллическую картинку, — Марушка, ну-ка подойди сюда.

Мелкая печально вздыхает, откладывает паровоз, к которому она старательно прикручивала трубу, и семенит ко мне. Так, глазоньки смущенно убегают в сторонку, а значит — я как всегда молодец и вообще провидица.

— Зубы чистить быстро, — я щелкаю мелкую по носу.

— Я строю поезд, — Плюшка упрямится, как и всегда, когда суровая реальность отнимает у неё время от чего-то интересного, — мне его дедушка подарил.

— Дедушка? — как хорошо, что Маруська еще не умеет различать полутона, это слово у меня конкретно так выходит сквозь зубы.

Дедушка!

Из-за этого вот волшебного персонажа в моей жизни происходит лютый трэш, отцовских обязательств он не выполнял даже по выходным, а тут — зашел такой с утра к мелкой, и оп — дедушка. Катился бы этот дедушка…

— Ага, — а вот моя мелкая чуть от возбуждения не подпрыгивает, еще бы — целый дедушка вдруг нашелся, — с ним приходил дядя, они у меня кровь из пальчика брали, как в больнице, а потом дедушка подарил мне поезд…

Та-а-ак.

Интересно, а есть кто-нибудь, кому нужна голова Кайсарова? А то я сейчас очень хочу заделаться его киллером.

— Машенька, иди почисти зубы, не серди маму, — мягко вклинивается “дедушка”, явно ощущая, как кресло под ним от моего взгляда начинает тлеть, — поезд ты еще собрать успеешь, он без тебя не укатится.

Маруська, поняв, что тут заговор и несправедливость, и что судьбе надо взять и покориться, все-таки стартует в ванную.

— Ты не много на себя берешь, дедушка? —  я выпрямляюсь, скрещивая руки на груди. — Разбирайся со своей семьей, от моей держись подальше. Нам и так из-за тебя слишком много прилетело.

Разумеется, я знаю, для чего у моей мелкой брали кровь. Вчера мне не дали лечь спать ровно для той же дебильной процедуры. Хоть я и громко сказала Кайсарову вслух, что его отцовство мне упало примерно так же, как четвертая нога.

Вот нафига делать эти экспертизы сейчас, спрашивается? Ладно еще “до” — это имело смысл, реально, хоть как-то доказать, что мы не врем и не собираемся никого разводить. А сейчас?

Ответ прост — кое-кто уже намылился оформлять документально наше родство. И на кой оно мне, спрашивается?

— На веранде сейчас накроют завтрак для тебя, Вика, — Кайсаров и бровью не ведет, не обратив ни унции внимания на антарктический лед в моем голосе, — давай поговорим во время него. Маша уже завтракала. Если не хочешь оставлять её одну — я вызову штатную няню.

— Где Влад? — с ответом на вопрос о завтраке я не тороплюсь.

Мне действительно интересно, почему Владислав Ветров, тот самый, что обещал нас защищать, внезапно оставляет мою дочь в компании дедушки-бандита.

Ведь сам же говорил, что хоть Кайсаров и вывел почти весь бизнес на законные рельсы, но ключевой поправкой все же остается слово “почти”.

Хотя у Влада своя точка зрения на эту ситуацию. Для него это не “дедушка-бандит”, а человек, в настоящее время способный защитить и меня, и Маруську от всяких отморозков, с гарантией.

— В компании чьей-то окровавленной рубашки пошел искать моего врача, для генетической экспертизы на степень родства, — спокойно сдает моего деверя Кайсаров.

Влад что-то мутит. Я смутно припоминаю его вопрос насчет группы крови Яра, озадачиваюсь еще сильнее. Впрочем, пока он не закончит — он ведь все равно не скажет. В этом вопросе он такой же “разговорчивый”, как и мой бывший муж.

— Так что, Вика, позавтракаем? Поговорим? — “папочка” даже не собирается от меня отставать, кажется.

Хочется огрызнуться, что я не голодна, но боюсь, мой желудок, и так из-за вчерашнего стресса отказавшийся от ужина, подведет меня в самый критичный момент и голодно заурчит. Уже сейчас чувствую — подводит.

Да и… Так по-подростковому это, наверное, будет смотреться.

— Ну, как минимум позавтракаем, — киваю я, — а со всем остальным посмотрим.

Расплеваться можно в любой момент, а мне все-таки интересно, что многоуважаемый Дмитрий Алексеевич желает мне сказать. Думаю, понимает, что в моем возрасте уже не ждут папочку в голубом вертолете и с ящиком эскимо. И все же интересно — может, он обрисует, насколько мне стоит опасаться его долбанутой на всю голову интриганки жены, да и аморфную Лику с её щенячьим послушанием перед “мамочкой” сбрасывать со счетов не стоит.

Для вызова няни Кайсаров не поднимается с места, только касается одной из кнопочек на лежащем у него под ладонью маленьком пульте. Доходчиво и оперативно — уже через три минуты в дверях номера появляется девушка, они как раз стыкуются с вышедшей из ванной комнаты Маруськой. Моя мелкая подозрительно косится на новую тетю, но тетя быстро представляется Наташей, оглядывается, восторгается железной дорогой, просит разрешить ей поучаствовать в сборке.

Мастерски она…

У меня на самом деле не самый доверчивый ребенок на свете, но на сие подозрительное предложение Маруська соглашается всего лишь после трех секунд раздумий, только на меня косится выжидающе — разрешу ли я…

— Играйте, солнышко, я пока поем, — киваю я. Наташа приходит не одна, в компании двух горничных, одна притаскивает мне свежий халат и уходит убирать постель, вторая привозит завтрак на тележке.

Ну, капец, сервис. Еще чуть-чуть, и я начну ощущать себя цветочницей из Пигмалиона, которую пустили в высшее общество. Хотя… Нет, мне плевать, как я там сейчас со стороны выгляжу.

— Прошу к столу, — Кайсаров дожидается, пока я наброшу халат на плечи и затяну узел, и только потом приглашающе подставляет мне локоть, разворачиваясь в сторону выхода на балкон. Локоть я игнорирую, играть по правилам “папочки” я не собираюсь, как бы он тут пыль мне в глаза ни пускал.

И снова это многозначительное хмыканье, как вчера, когда я скалилась и рычала на него усталой и злобной волчицей, желающей только одного — спокойного угла, где можно упасть вместе со своим детенышем.

Ладно, пусть хмыкает, мне-то какая разница.

Эта веранда, которая не уступает по размерам гостиной номера…  Декорирована цветами, отделана светлым мрамором… На белом круглом столике, между двух белых кресел уже заканчивают накрывать завтрак.

— Мягко стелете, Дмитрий Алексеевич, — задумчиво роняю я, проходя к балконным перилам и залипая на дивный городской пейзаж — место для отеля в шикарном районе выбрано тоже идеально, — может, вы смертельно больны и вам в срочном порядке нужен донорский материал от внезапно нашедшейся дочери?

— У меня уже есть одна, которую не жалко, — насмешливо откликается Кайсаров, проходя следом за мной, но приземлившись в одно из кресел у столика.

Странное у меня все-таки ощущение от его пристального взгляда. Будто хищный зверь подобрал когти и смотрит с интересом, как я гуляю по территории его прайда. Не как кот на мышку, как-то по-другому.

— Не жалко? — я поднимаю брови. — Ой ли? Тридцать лет Лика была любимой дочерью и тут вдруг перестала?

Любимой. Чтобы это понять, не надо быть семи пядей во лбу и суперпсихологом — Кайсаров вчера прессовал Влада из-за невинного намека на причастность Лики, моя драгоценная сестрица действительно была папиной принцессой, пусть даже если папа-король редко возвращался в свое королевство — он выводил драконов и строил свою империю во имя совершенно определенной цели, а не просто так.

Если Кайсаров серьезно оставался со своей женой из благодарности за рождение дочери — это многое о нем говорит. Хотя….

Хотя откуда я знаю, может, у них там великая любовь, а те натянутые отношения, о которых говорила Лика — воплощение классического “милые бранятся только тешатся”.

— Жалко, — кивает Кайсаров, подтверждая мои мысли, — но предательства такого рода спускать не стоит даже любящему отцу. Разумеется, наказание Лики будет отличаться от наказания Стеллы, но и оно будет суровым.

— Лишишь её сладкого и поставишь в угол? — иронично уточняю я, не торопясь присаживаться за стол. Если честно, у меня нет ни единой идеи, как можно равноценно покарать Лику за её идиотизм и стервозность.

Я ей помешала, видите ли.

Девочке не хотелось делиться папочкой и пафосными подружками.

И потому у нас с Яром она без разрешения решила взять восемь лет. Всего восемь, какое счастье — она-то претендовала на большее.

Но не убивать же её. Да и мама наверняка захочет с ней познакомиться, когда встанет на ноги.

— Лишу дотаций и основной части наследства, — бесстрастно откликается Кайсаров, — у неё есть свои средства, разумеется, но для привычной Лике шикарной жизни их хватит на полгода, максимум. А дальше — ей придется работать, и уже не у меня, с поблажками и преференциями моей дочери, а куда возьмут. С учетом того, что сейчас я не буду ей покровительствовать — условия будут гораздо хуже, чем могли бы быть. Сегодня утром Лика торговалась со мной за мое прощение, я ей озвучил, что если она и вправду на него рассчитывает — отправится в деревню. У меня есть не самая работоспособная ферма, купил недавно, не успел заняться. Вот и пускай моя дочь вытащит это заведение из того навоза, в котором оно сейчас находится. Пара лет физического труда на свежем воздухе, возможно, поможет ей повзрослеть.

— Возможно? — ирония в моем голосе слышна даже малознакомому со мной слушателю.

— Срок можно и продлить, если парой лет не обойдемся, — хмыкает Кайсаров, — твой завтрак стынет, между прочим.

— А я люблю не горячую еду, — парирую я, но все-таки пересаживаюсь за столик. Завтрак накрыт на двоих, хотя, я подозреваю, накормить им можно было минимум четверых, а в случае экономии — и целую футбольную команду.

Впрочем ладно, омлет я съем. И круассан к кофе — тоже, надеюсь, не отравленный?

 — Ну хорошо, насчет Лики я поняла, — пальцы раскладывают на коленях салфетку, — она отправляется совершать трудовые подвиги и поднимать сельское хозяйство. Не очень равноценно, но что ж поделать. А что насчет вашей жены, Дмитрий Алексеевич?

Мой вопрос неожиданно будит в “папочке” даже слишком много эмоций. До скрипнувших от ярости зубов, до жестко сощурившихся темных глаз…

А вот этот персонаж никакого помилования для себя явно не вымолил.