46. Чистосердечное признание не смягчает наказание
Анжелика
Восемь лет назад.
К комнатам матери я не просто иду — лечу, спугнув по пути двух домработниц и флористку. В общем-то на прислугу мне совершенно плевать. У меня сейчас есть о ком побеспокоиться поболе!
В спальню матери я влетаю и ощущаю себя двенадцатилетней запыхавшейся девчонкой, которая гоняла в салочки с подружкой и умудрилась сбить самую любимую мамину вазу.
Боже, наверное, и укладка сбилась, и…
Да. В светлых глазах развернувшейся от зеркала матери я в который раз наблюдаю досаду. Ей даже не приходится озвучивать: “Что за вид, Анжелика?” — я все сама понимаю.
Ты должна выглядеть идеально, всегда, каждую минуту, Анжелика. В конце концов, задумайся о том, что Андрей не будет довольствоваться каким-то гадким, вечно растрепанным утенком. Никто не должен видеть тебя, если ты не в порядке. Даже я.
Нужно сказать, мама костьми ложилась, чтобы целиком и полностью соответствовать этому требованию. Даже сейчас, утром, застав мать в будуаре, я невольно восхищаюсь тем, что придраться к её внешнему виду просто невозможно. Идеальные брови, идеальные губы, идеальный контур скул… Более того, мать уже сейчас могла сойти за мою старшую сестру — лучшие хирурги работали над тем, чтобы на лице Стеллы Кайсаровой не появлялось даже намека на морщинки.
Как же хотелось походить на неё хоть в чем-то. Я же, к своей досаде, не походила ни на кого в семье, хотя отец и утверждал, что у меня от него этот нос…
Нос только удручал, если честно. Да и сейчас, под недовольным взглядом матери, я сама ощущаю, как слишком пылают от торопливого шага щеки, как выбились локоны из укладки...
— Я… Я сейчас приведу себя в порядок, — я пячусь спиной и прячу свою стыдобищу от маминых глаз за дверью спальни. Бросаюсь к первому попавшемуся столику и вытряхиваю на него содержимое сумочки, торопливо разыскивая пудру и расческу.
Поправить макияж недолго, я ведь знаю все обычные места, где этот макияж смазывается. Ровно как и пройтись по волосам расческой. Их ведь не зря укладывают каждое утро, волоски сами ложатся обратно.
Впрочем, мама, кажется, все запомнила. Когда я вхожу к ней второй раз — мама все равно недовольно морщится и покачивает головой.
— Нет, детка, я все-таки не понимаю, что в тебе нашел Андрей Викторович. Ты же вечно как растрепа какая-то…
Мне приходится виновато опустить ресницы. Иногда и я сама озадачивалась этим вопросом, но… Андрей Викторович что-то, видимо, все-таки находил.
Ладно. Это не важно.
— Ты просила меня приехать, — я пытаюсь говорить спокойно — мама терпеть не может, когда я тараторю, — ты плакала по телефону, что-то случилось? Папа тебя обидел?
Папа на самом деле мог.
Мало того, что его слишком часто не было дома — иной раз он мог по полгода мотаться по своим вышкам, приезжая домой от силы на пару дней раз в месяц, так еще и характер у моего отца был чертовски тяжелый.
Боже, да я же сама боялась открыть рот и сказать ему про свои отношения с Андреем. Я же знаю, что началось бы... Я ведь слышала, как он однажды отзывался, что так, как Завьялов — бизнес вести нельзя. Это не говоря уже о том, что Андрей был женат...
Он собирался развестись, он мне обещал. Только никак не наступал тот самый момент, впрочем, мама говорила, что если я и вправду его люблю — я могу и потерпеть чуточку. Я терпела...
И ждала лучшего момента с папой.
А что если он узнал?
Что, если за это досталось маме, меня покрывавшей?
Не зря ведь мама плакала по телефону! Этому же должны быть объяснения.
— Ох, нет, Анжелика, — мама снова повернулась к зеркалу, перед которым сидела, потянулась за платочком, промокнула глаза, — все гораздо хуже. И если мы ничего не сделаем — твой отец просто меня убьет. Присядь. Я тебе сейчас кое-что расскажу, но если ты не желаешь мне смерти — своему отцу ты ничего не скажешь.
От таких предупреждений у меня засосало под ложечкой.
Не зря.
Мама говорит, а у меня что-то умирает внутри. То, что она говорит — это какой-то кошмар.
— Я тебе не родная? — боже, это даже произносить страшно. Моя мама, родная мама, та, что учила меня сдержанности и манерам — не моя? — Ты забрала меня?
— У любовницы твоего отца, да, милая, — мама морщится и снова промакивает незаметную мне слезу в уголке глаза, — когда я потеряла своего ребенка — я знала, что твой отец меня бросит. Он хотел наследника, он выставил бы меня виноватой в выкидыше. А его любовница… Обычная девка, он с такими постоянно что-то крутил и забывал о них уже через час после горячей ночи. Она обиделась, что твой отец меня не бросил, и не сказала ему о тебе, хотела родить тебя в клоповнике. Без денег, без мужа… Боже, дорогая, я была в ужасе. Я тебя забрала. Я заплатила акушерке и врачу, забрала тебя себе, ради твоего будущего. Я заботилась о тебе как о родной. А чтобы было бы у тебя там? Нищета? Сказки о гордости мамочки вместо обеда и завтрака? Вместо хорошего образования — пожелания стараться сильнее? Вместо благополучного будущего — байки, что талант всегда пробьется?
Б-р-р!
Меня передергивает. В носу отчаянно свербит. Если так подумать — что бы у меня было, и вправду?
— Спасибо, мама, — голос все-таки начинает дрожать, — спасибо, что меня забрала. Я… Мне все равно, что ты меня не рожала, вырастила-то ты.
— Ох, детка, — мама болезненно морщится и всхлипывает, пряча лицо в платке, — вот бы твой отец был с тобой согласен. Вот только если он узнает, что я его обманула…
— Но откуда он узнает? — удивляюсь я. — Я не скажу, честно!
— Узнает, — мама всхлипывает еще громче, а потом выдвигает свободной рукой ящик туалетного столика, вытаскивает оттуда пачку фотографий, бросает мне на колени, — смотри.
На фотографиях парочка. Парень, темноволосый, видный, с яркими глазами. Я смутно припоминаю, что даже видела его как-то раз, когда мы как-то с мамой ходили на вечеринку к её знакомой. Так себе была та знакомая — мама с ней быстро поссорилась, видела я её только один раз, но парня с ярко-синими глазами запомнила. Ветровы… Да, кажется, такая была фамилия у его семейства. Мы с ними не общались, они нам ровней не были, но фамилия была на слуху.
Парень на фотках был не один. С девушкой. И…
Дьявол! Знай я точно, что никогда не позволила бы себе так откровенно обниматься с кем-то кроме Андрея, я бы заподозрила себя в ведении двойной жизни.
Пожалуй, только папина горбинка носа меня от этой девицы и отличала. Остальные отличия были не столь очевидны. И... Блин. Она точно не торчит у стилистов и визажистов. Почему её небрежность выглядит такой приятной для глаз? Лично я на таком ветру точно бы выглядела растрепанным чучелом.
— Кто это такая вообще? — я с трудом не отшвыриваю от себя фотки.
— Твоя сестра, — это мама выдавила с неожиданной враждебностью, — двойняшка. У той… стервы родилась двойня. Я столько денег заплатила этим ублюдкам, а они даже не соизволили мне сказать о второй девчонке. Отдали ее этой, решили, что так она будет меньше качать права.
Моя сестра…
Я просто пытаюсь представить, как это будет — если вдруг у меня появится взрослая сестра. Никак. Нет, ничего хорошего в перспективе это мне не несет. У нас были разные условия, разумеется, это будет вменяться мне в вину. Да и появляться с ней в среде моих подруг… Ну как? Она не наша, не нашего круга, совершенно не понятно, что нашел в ней сын приличного семейства. Наверняка же ни манер, ни образования, ни-че-го.
И… Могу себе представить, что будет, когда папа узнает о её появлении…
Только что будет с мамой?
Я ведь не идиотка, я прекрасно представляю, кто мой отец. Он неоднократно подчеркивал, что превыше всего ценит свои семейные обязательства, и требовал абсолютной искренности и подчинения. Не один раз обозначалась тема, что мою мать он ценит главным образом за сам факт моего рождения, во всем прочем у неё…
— Есть недостатки, — дипломатично и холодно улыбался папа. Как бы я иногда ни хотела, чтобы между родителями хоть самую малость было потеплее — но с каждым годом их взаимная холодность только усугублялась. Я даже думала, что после моего совершеннолетия отец с мамой разведется, но он четко обозначил, что его обязательства имеют более долгую длительность. Менять маму на молодую любовницу он не стал — уже спасибо. Вот только… Это ведь было из-за меня. Из-за того, что мама родила ему меня. Ну, он так считал.
И если он узнает, что она забрала меня у его любовницы…
Господи, да он же сам виноват. Ему стоило меньше крутить шашни, ему стоило чаще быть дома с женой.
Но обвинит он маму, разумеется…
— Мы что-то можем сделать? — я переплетаю пальцы на коленях. — Можно как-то сделать, чтобы папа о ней не узнал и ничего тебе не сделал?
— К сожалению, — мама тяжело вздыхает, — наша ситуация не решается радикально. Эта… Девушка уже стала членом влиятельной семьи. И информация о моем обмане уже достигла ушей чужих людей. Если я попробую избавиться от этой выскочки надежным способом… Твой отец тут же все узнает.
От того, что говорит мама, у меня посасывает под ложечкой. Я понимаю, о чем она.
Хотя…
Существование моей “сестренки” — разве не ошибка? Следствие лжи жадных людишек, не способных даже сказать правду до конца. Сказали бы они о нас обеих — и не было бы над нами никакой угрозы сейчас. Мама бы забрала обеих. Я в этом уверена. Но сейчас… Сейчас это, разумеется, никому не поможет.
А мы… Мы ведь не собираемся никого убирать радикально! Мама проговаривает это вслух, значит — не рассматривает эту идею всерьез.
— Нужно что-то сделать… Нужно как-то развести эту соплячку с Ветровым, до того, как слухи о ней дошли до твоего отца. Как-то насмерть её рассорить с муженьком, чтобы его от неё тошнило. Пусть возвращается к своей мамочке и не вылезает из своих трущоб больше никогда, — раздраженно бормочет мама, а я отвожу глаза в сторону.
Неприязнь портит её лицо. Очень сильно. И пусть она обоснованная, мне все равно не очень-то приятно видеть маму вот такой.
Она замирает и резко разворачивается ко мне — я аж вздрагиваю. Мамины пальцы сжимаются на моем подбородке, крутят мое лицо из стороны в сторону.
— Я кое-что придумала, — наконец заключает она, отрываясь от созерцания, — только… Детка, я пойму, если ты откажешься. Возможно, это слишком для тебя. Возможно… Возможно, мне следует принять ту судьбу, что определит мне твой отец если узнает правду... Может, родная твоя мать сможет любить тебя так, как я. Может быть, через пару лет твой отец даже разрешит нам с тобой иногда видеться…
— Нет… — я ловлю маму за руку, потому что то, что она говорит — действительно самый неприемлемый для меня вариант развития событий, — нет, мама, я этого ни за что не допущу. Скажи, что мне надо сделать...
Наверное, первый раз в моей жизни, моя мама смотрит на меня так, будто я в кои-то веки оправдала её ожидания.
***
Сейчас
Я замолкаю. В комнате, в которой вольготно расположился отец, сестрица и этот её не то телохранитель, не то новый кавалер — царит такая тишина, что хочется от неё втянуть голову в плечи.
На отца смотреть попросту страшно. Нет, пусть он делает со мной все, что хочет, мне плевать. Главное, чтобы он сдержал обещание и не тронул маму.
Плавное движение, с которым сестрица встает из кресла и шагает ко мне, заставляет меня вздрогнуть. Впрочем, отреагировать как-то я все равно не успеваю.
Сухая ладонь Вики хлещет меня по лицу, обжигая щеку тяжелой пощечиной.
— Мне не нужно было ничего твоего, — сипло произносит Вика, выпрямляясь и прожигая меня взглядом насквозь, — ничего из твоей красивой жизни, сестренка, мне было даром не надо. Даже папочка, — косой взгляд достается неподвижной фигуре отца, который без движения сейчас сидит в кресле и смотрит в одну точку, — и того ты могла оставить себе. Мне нужно было только мое. Моя жизнь, мой мужчина, моя мать. Было бы неплохо, если бы все так и осталось.
— Папа, — я все-таки пытаюсь найти у отца защиты, — ты позволишь ей со мной так обращаться?
— И даже попрошу её тебе добавить, — хрипло роняет отец, — поскольку я сейчас остро хочу свернуть тебе шею, Анжелика. Пусть лучше она…
— Нет, спасибо, — Вика брезгливо кривится, — не буду даже тратить усилий на столь бессмысленное занятие. Я иду спать. Влад…
— Да, я, пожалуй, тоже, — её сопровождающий шагает за ней следом. Его взгляд равнодушно мажет по мне и скользит дальше. Он будто ничего нового и не узнал. Всё, что ему надо было — чтобы я сама в этом призналась. А я призналась по одной причине — после генетической экспертизы отец бы им точно поверил. И вот тогда выбить для мамы смягчение приговора я бы уже не смогла.
В комнате остаюсь только я и отец. И тишина. Отец на меня не смотрит, я будто вообще потеряла всякий интерес для него.
Он даже телефон достает, будто я тоже уже ушла. Достает, набирает номер, прижимает к уху.
— Артем… — я снова вздрагиваю, потому что Артем — начальник охраны нашего отеля. И ему папа просто так не звонит. — Артем, поднимите-ка мне Стеллу. Да мне плевать, что она только час назад легла. Через пятнадцать минут должна быть передо мной. Хоть голышом через весь отель ведите.
— Ты обещал, — я бросаюсь к отцу, хватаю его за опускающееся запястье, — ты мне обещал, что её не тронешь. Ты говорил, что любое обещание нужно выполнять.
— Обещание, данное близким людям — непременно, — холодные глаза отца оказываются для меня, пожалуй, даже больнее Викиной пощечины, — а с предателями можно и не церемониться. Ты меня предала, Лика. На что, интересно, ты рассчитывала?