51. И больше, чтоб ни разу...
— Вот она, вот она, мама, пятьсот шестнадцатая!
Плюшка радостно скачет у искомой двери. Мы с ней устроили соревнование вообще-то. Ну, если быть точнее — чтобы придать долгому пути по коридору какой-то смысл — я предложила “соревнование” и, шагая за Маруськой в черепашьем темпе, позволила ей выиграть.
Господи, как же нервно…
Кажется, каждый шаг по больничному коридору — как шаг ближе к пропасти. Я даже не представляю, в каком состоянии увижу Яра, и не порвется ли у меня сердце от ужаса, если это состояние будет плачевным.
Нет, он говорил, что пришел в себя аж сутки назад, и его таки перевели из реанимации в обычную палату, а значит, все должно быть неплохо для его положения.
Ладно, перед смертью не надышишься.
Тем более, что выжидающая мордашка Маруськи уже начинает приобретать то же выражение, что и лицо моего телохранителя, каменной статуей замершего у двери. Слава богу, в палату он со мной не двинет — удалось уболтать его на это по дороге.
Я стукаю два раза костяшками пальцев в дверь и поворачиваю дверную ручку. Как будто в ледяную воду с размаху…
За дверью оказывается, что мы с Маруськой явились невовремя. В палате Яра обнаруживается не только он, но и врач — молодой, светлоглазый хирург, и медсестричка с неожиданно веселыми ямочками на щеках.
Хирург с Яром спорили — довольно разгоряченно, хоть и не повышая тонов. Они замолкают, как только в палату с воплем: “Папочка” - вперед меня протискивается нетерпеливая куница Маруська.
Остановить её так же сложно, как остановить ветер. В ней лучшие папины гены, она целеустремленная и пробивная как настоящий таран. Именно поэтому нет ничего удивительного, что она оказывается первой в палате, и даже плюхается на край постели Яра и немедленно обвивает его шею своими ручками.
Живой. Бледноватый, слегка заросший, но живой. Способный сидеть на постели. Под темно-синей пижамой, истинно больничным атрибутом, даже на глаз виден плотный слой бинтов.
Впрочем, это все. Глаза у Яра не потеряли в силе ни на грамм. Хорошо. Если есть силы демонстрировать характер — значит, он вполне жизнеспособен.
Тот растерянный, раненый, стремительно теряющий кровь Ветров, что пытался стоять на своих ногах и со мной прощаться, снится мне в кошмарах которую ночь.
— Между прочим, время посещений у нашего отделения закончилось пятнадцать минут назад, — ершисто произносит хирург, и только по этому понятно — кое-кто уже доконал его до ручки, поэтому врач настроен докапываться до всякой мелочи. Я тихонько обмираю. Да, мы задержались. Я старалась сэкономить время, даже шоколадный маффин, что удалось купить в кофейне рядом с офисным центром, умяла на ходу, стремясь заткнуть сводящий желудок неожиданно острый голод. Увы, до Машкиной школы пришлось заложить крюк, только если бы я его не сделала — у моей дочери появился бы повод для действительно смертельной обиды.
В конце концов, мы с ней договаривались, что поедем к папе в больницу вдвоем, и я про неё ни в коем случае не забуду.
— Денис Витальевич, — Ветров говорит негромко, но этот его тон — это концентрат самых ядовитых веществ в мире, — может, вам сходить в... — взгляд Яра касается Маруськиной макушки, и он все-таки удерживается в рамках приличных посылов, — в сестринскую. Там, наверное, у вас найдется компания посимпатичнее меня. Наш с вами волшебный диспут о дате моей выписки можно отложить до завтра.
Хирург сатанеет. Да, это очень знакомое мне выражение лица. Выражение лица любого врача, столкнувшегося с Ярославом Ветровым. Почему-то он их особо не любил и обходил при случае по долгой дуге, благо его здоровье обычно позволяло ему такую роскошь.
Я только очень сочувствую этому мужику. Недолго. Ровно до той секунды, когда он сквозь зубы роняет.
— В реанимации вы были терпимей, Ярослав Олегович…
Блин, еще пара таких выражений, и я сама этому эскулапу путевку в реанимацию организую. Пусть полежит, отдохнет, порадует персонал своей сговорчивостью. И пусть за него кто-то так же подыхает от тревоги, как подыхала я…
От праведного негодования меня отвлекает резко меняющееся выражение лица Яра. От холодно-спокойного, к ядовито-желчному, будто ему сильным спазмом скрутило внутренности.
Хотя, почему вдруг? У него, между прочим, это может быть вполне реально…
У меня под ногами пошатывается земля, да и врачу явно приходит в голову та же мысль, что и мне. По крайней мере он за секунду оказывается у постели Яра.
— В каком месте болит, опишите ощущения? — голос врача звучит требовательно.
— Да нигде, — Яр неприязненно морщится, и его лицо возвращается к исходному настроению, — просто… Давайте без отчества, док.
— Дурдом какой-то, — Денис Витальевич на всякий случай придирчиво осматривает Яра, уточняя, — точно нету болей? Не колет? Не режет? Спазмы?
— Все нормально, — Яр снова дергает подбородком, — док, дайте мне побыть с женой. Я последний раз видел её до операции. И не был уверен, что увижу снова.
У, трепло!
Я кидаю тревожный взгляд на Маруську, но она, кажется, не уловила рокового подтекста в папиных словах. Ну, и слава богу.
А жена… Ладно, так и быть, спущу я ему жену, на самом деле это слово неожиданно приятно прошлось по чувствительной холке моей души.
Врач долго и пристально таращится на Яра, явно пытаясь хотя бы невербально воздействовать на его совесть — я стараюсь удержать лицо и не угорать над этим вслух.
Нет, не докопаетесь, Денис Витальевич. Сколь многие пытались — и сгинули бесследно. Совесть Ярослава Ветрова — все равно что пустынный мираж. Иногда появляется, кажется такой реальной, а потом раз — и понимаешь, что тебя только что поимели...
— Черт с вами, — раздраженно бросает хирург, разворачивается ко мне и явно пытается найти единомышленника хотя бы в моем лице, — только недолго.
— Ну, мы постараемся, — дипломатично улыбаюсь я, удерживая на языке ремарку, что лично я не буду уж очень усердствовать в этом старании.
В конце концов, я, может, и не работаю сейчас юристом, но понимание, что можно, а что нельзя говорить в подобных ситуациях, у меня сохранилось.
Я так боялась, что наш с Яром исход окажется драматичным…
Я бы осталась ночевать в его палате, вот в этом вот нераскладном кресле, в углу палаты и уснула бы, лишь бы слышать ночью его дыхание и знать — он жив, жив! Я его не потеряла.
— Людмила, — врач окликает медсестру, которая с интересом зыркает, то на меня, то на Яра, и оба они наконец покидают палату. Я уже и не надеялась, что это произойдет.
Взгляд Яра обращается ко мне. Мое темное ультрамариновое море захлестывает меня с головой, так что хочется перестать дышать и свиться на его коленях истосковавшейся по хозяину кошкой. Я устала без него так, что нету уже никаких сил это терпеть.
Я не подхожу. Не тороплюсь с этим. Боюсь смазать момент, потерять тепло этих душевных вибраций.
— Папочка, тебе уже лучше? — все это время Маруська умирала от нетерпения, дожидаясь, пока нудные взрослые доболтают и позволят ей задать волнующий её уже несколько дней вопрос. И вот, наконец-то ей это удается.
Люблю, когда Яр вот так смотрит на нашу с ним дочь. Пожалуй, даже больше, чем когда он смотрит на меня. В такие моменты на его лице непривычно много эмоций. И столько любви…
— Ты пришла, Машунька, и я уже почти выздоровел, — Яр прижимает Плюшку к себе настолько крепко, что я всерьез начинаю беспокоиться — бережет ли он при этом свои раны. Судя по легкой болезненности, на секунду проступившей на его лице — все-таки не очень.
По-моему, у них и вправду была любовь с первого взгляда, причем очень даже обоюдная…
— Побереги себя, — я все-таки не удерживаюсь от замечания, — хоть ради нас.
— Ради вас попробую.
Мы раз за разом встречаемся глазами, и каждый раз в моей душе будто вспыхивает очередная яркая молния. Мои вопросы — десятки вопросов о его самочувствии почему-то застревают в горле. Почему? Разве я за него не беспокоюсь? Господи, да я же умирала от страха в эти дни…
Возможно, в этом дело.
Я знаю, он терпеть не может даже малой слабости, бросающей на него тень. И заставить его быть слабым, покорным боли, кажется, не способны даже три ножевых ранения…
— Судя по всему, с Владом ты уже созванивался? — я наконец решаюсь заговорить. Беру в расчет в основном реакцию Яра на озвученное отчество — она объясняется только одним. Он — в курсе.
Подтверждая мои мысли, Яр опускает подбородок, и мне сразу становится несколько неловко.
— И сколько он тебе рассказал? — я все-таки подхожу к его постели, занимая свободный край. Так хочется коснуться оставленной поверх одеяла широкой мужской ладони, но мне впервые в жизни не хватает на это смелости.
— Все! — емко отвечает Яр, и я прикрываю глаза, справляясь с этим ощущением… Стыда. Да. Мне стыдно. Стыдно за ту ситуацию, стыдно, что я о ней промолчала. Сколько всего сложилось бы по-другому, если бы я открыла рот?
Мы бы точно ушли из агентства Олега Германовича, возможно, Завьялов бы не стуканул Стелле о моем появлении, и с Кайсаровым или Ликой я пересеклась бы уже сама по себе…
Этот феерический обман вскрылся бы гораздо раньше.
— Иди сюда, — Ветров сам накрывает мои пальцы своей ладонью и притягивает к себе, заставляя меня прижаться щекой к его небритой скуле. — Давай на это сейчас забьем, Вик. Я хочу разодрать этого мудака на части, медленно, со вкусом, увы — придется обойтись более законными методами мести. А ты… Давай больше таких секретов ты от меня заводить не будешь?
Милосердное предложение “взять и забыть”. Если честно, я на него не очень-то и рассчитывала.
— Да кто бы говорил мне про секреты, — я ворчу по привычке, тем не менее, с усталым удовольствием дышу, уткнувшись губами в сгиб шеи Яра. От него пахнет лекарствами, кровью — самую малость, но даже так, это его запах, мой любимый, тот самый, который делает воздух невыносимо вкусным. — Сам-то сколько тогда со своими подозрениями варился?
Он тихонько вздыхает и обнимает меня крепче.
— Прости, — кротко произносит Яр, и если честно — первый раз я слышу его таким, открытым и искренним одновременно, — прости меня, Ви. Можешь не за все, что было, но хотя бы вот за то, что молчал…
Да я вообще-то уже… Причем по полному списку. Вот бы еще подобрать такие слова, чтобы это ему объяснить…
Я все-таки отодвигаюсь от Яра, мне интересно — как на это все смотрит Маруська, уж больно подозрительно она притихла. Ну, так и есть…
Наша дочь. Вот во всем — наша с Яром. С ужасно хитрой лисьей мордашкой она затаилась, прижавшись щекой к папиному предплечью, и смотрит на нас с таким довольнющим видом…
Да, малышка, кажется, твой папа сдержит слово — и в итоге со мной все-таки помирится. Уже даже я всеми руками “за”.
Мы молчим. Все втроем молчим, предпочитая только крепче вцепиться друг в дружку. Сейчас это, пожалуй, самое необходимое — просто побыть друг с другом рядом, чтобы убедиться, что это все — реальное. Что мы действительно вместе, друг у друга. Нам в кои-то веки никто и ничто не мешает. Все позади, все чужие козни, все наши ошибки. И даже я больше не оттягиваю себя за волосы от этого мужчины. Я просто сдалась тому, что понимала чуть ли не тогда, первый раз за эти восемь лет встретив Яра у ресторана. Я без него не могу, я без него мертвая, пусть даже и прямоходящая, но все равно что зомби, голодная до крови и не способная ею насытиться.
И он без меня не может тоже...
Жаль, что мы не можем поговорить, еще не можем — не при Маруське должны вестись те разговоры, слишком много в них взрослых тем не для её любопытных ушек. Но я подожду, я терпеливая, я без него восемь лет терпела, потерплю какие-то десять-пятнадцать дней. Тем более, что я же продолжу его навещать! И не упущу ни дня!
Мы сидим вот так, сбившись в этакую дышащую в унисон человеческую безмолвную кучку, ровно до той секунды, когда к нам с укоризненной физиономией заглядывает медсестра, намекая, что вот сейчас уже точно все, и пора бы нам дать нашему пациенту нормально отдохнуть.
Вот тут приходится все-таки расплести руки, недовольно хмурясь и бурча всякие неприятные словечки в адрес дурацкого больничного распорядка, стать тремя отдельными людьми.
— Вы зайдете завтра?
— Ты задаешь такие дурацкие вопросы, Ветров.
— Кто тебе сказал, что это вопрос, Ви? Это уведомление. Вы зайдете завтра. Я буду ждать.
Физиономия у Ветрова самая что ни на есть бесстыжая. Он дурачится и это даже слегка скрадывает все нежелание сейчас расходиться в разные стороны.
— Ваше мнение ужасно важно для нашей компании, — тоном автоответчика откликаюсь я, — оператор обработает ваш запрос в штатном режиме. Решение по вашему вопросу будет направлено вам отдельным сообщением.
— Единственно возможное положительное решение, — корректирует мои формулировки Яр, и от его улыбки мне становится тепло.
— До завтра, папочка, — Маруську к двери приходится тянуть, и в отличие от меня, она решает не вредничать.
До завтра, да.
Все-таки он прав, и решение я могу принять только строго положительное.
Желудок снова предательски скулит. Одного кекса ему внезапно оказывается мало. Интересно, когда это все вообще закончится?