52. Создана для меня

— Викки…

— Ветров.

Она фамильничает, то ли по привычке, то ли из своей привычной вредности, но даже это уже становится бесконечно приятным. Я даже не скрываю, что просыпаюсь в семь утра, в немыслимую рань в больничном режиме, лишь потому что первым делом тянусь к тумбочке за телефоном, чтобы услышать свою фамилию, сказанную таким до чертиков родным голосом.

И Викки не обманывает моих ожиданий.

— Меня выписывают сегодня, — произношу я, пытаясь представить как Викки сейчас выглядит. Еще в постели? Недавно вышла из душа? Забилась на кухню и пьет там чай, в одной лишь огромной, будто снятой со слона, футболке вечно сползающей с одного её плеча?

Какой вариант не возьми — все равно до звона в ушах будоражаще.

— Ну что ж, Денису Витальевичу нужно поставить памятник в полный рост, — мягко хихикает Викки, — он выдержал твой прессинг целую неделю, любого другого ты сломал бы день на третий.

Да, в этот раз мне попался действительно крепкий орешек.

— А я-то по тебе смертельно соскучился, — фыркаю я, с шутливым укором. На самом деле, приятно слышать, как тихонько вздыхает с той стороны трубки Ви.

— Я по тебе тоже.

Не знаю, сколько пальцев за меня скрестила на своей руке фортуна, но даже я понимаю, что тот еще везучий ублюдок. Эта потрясающая женщина по мне скучает. У неё и меня есть просто нереально классная дочь. И мне все это выдали в неограниченном лимите. Даже драматично подохнуть мне не дали, хотя, возможно это и был бы лучший конец, оплативший Викки кровью мою перед ней задолженность.

Увы, мой характер не изменился ни на йоту. Я не был намерен умирать, ради закрытия кармических долгов, нет — пусть мне понадобится одна бесконечно долгая жизнь, пусть вся она будет заточена на то, чтобы рядом со мной Викки была счастлива каждую секунду — окей, пусть так будет. Легко не будет, но я с этим как-нибудь справлюсь. Главное — не дать больше в обиду моих девочек.

— Нужно будет сегодня уехать с работы пораньше, хоть на пару часов, — задумчиво тянет Викки, — я не была в квартире все это время, но нужно хотя бы вызвать клинеров, чтобы убрали пыль, до того как ты приедешь.

Разговор совершенно неожиданно забредает в ту степь, подход к которой я все еще разыскивал.

— Ви, — и все равно не получается задать этот вопрос без паузы, — ты не передумала?

— Не передумала что? — Вика насмешливо хмыкает, — Яр, ты выписываешься не потому, что чудесным образом исцелился. А потому что ненавидишь больницы и лезешь там сейчас от скуки на стены, хоть Эдуард Александрович и подбрасывает тебе задачи на дистационке. У тебя все еще не заросли швы, ты все еще на антибиотиках, тебе все еще нужен уход. Нет, я не передумала, и ты выписываешься к нам. Хотя, если у тебя другие планы… Кристина ждет тебя у себя с горчичниками?

— Нет у меня других планов, — я даже не скрываю своего оживленного голоса — очень хочу, чтобы Викки слышала мое нетерпение, — после иска, который я составил для Крис — ей для горчичников кому бы то ни было лет восемь не найдется времени. Ви, я имел в виду не тему выписки. Ты не передумала?

Сутки в реанимации после пробуждения я лежал и собирал из разрозненных секунд одно цельное воспоминание о вечере, отправившем меня на операционный стол.

Ты обещал мне медовый месяц, Ветров. Я жду.

Было или не было? Правда или нет? Может мне это привидилось в анестезийной коме? Тогда может мне найти анестезиолога и попросить его рассказать, как повторить этот опыт? Можно даже пару разиков пройтись по кругу…

— Я не передумала, Яр, — тихонько, будто по секрету, сообщает мне Викки, — так что можешь составлять план, когда будешь претворять обещание в жизнь. Я конечно подожду, но чем больше я жду — тем обширней мои ожидания, да и проценты капают каждый день, учти это!

Нет, было.

Я читаю это в её словах, во взгляде Викки, в её настроении, в полном отсутствии боевых действий с её стороны.

Я прижимаю её к себе — и она не пытается вырваться на волю, не напоминает мне, что я тут — только любовник, и что “при дочери держи свои клешни поближе к телу, Ветров”. Напротив. Она прижимается ко мне сама, щекой к моему плечу или лоб ко лбу, и тихонечко трепещет от волнения.

Я называю её своей женой — в глаза, прилюдно, раз за разом, а она никак на это не реагирует, не напоминает, что нет, что она мне бывшая — самый ненавистный для меня факт нынешнего момента. Ничего. Это исправимо.

Она даже сама предложила мне вернуться к  ним с Маруськой, поселиться после больницы на одной территории. И это — опасное предложение, но я его принимаю. От этого просто невозможно отказаться.

У нас не было возможности поговорить нормально, по телефону не то, а навещая меня Викки неизменно притаскивала с собой Машутку, что накладывало строгие фильтры на ряд обсуждаемых взрослых тем. Наверное поэтому, я с таким нетерпением жду вечера, когда у нас получится наконец обьясниться адекватным образом.

Денис Витальевич не разделяет моего энтузиазма к выписке и по его мрачной физиономии следует заключить, что он оставил бы меня в больнице еще на недельку. Но кажется, он сам понимает, что за это время мы просто рванем и взаимно аннигилируемся.

За мной приезжает Влад, лично. С одной стороны — не было проблемы вызвать водителя, с другой — мне бы надо пройтись с братом по ряду деталей наших дальнейших действий.

— Не передумал оспаривать права его наследования?

С недавних пор, считающегося моим отцом, мудака мы не называем даже по имени. Ей богу, дай мне такую возможность — похоронил бы его в безымянной могиле, а лучше — просто прикопал в каком-нибудь овражке, как безродную псину.

— Передумал ли я забрать у него все деньги матери, и то, что он с них поимел? — криво ухмыляюсь, — нет, конечно. Пущу эти деньги на благотворительность, может хоть так от них будет что нибудь хорошее. А его контору за которую он так трясется пустим с молотка.

— И сожжем здание, — мечтательно тянет Влад.

Да, было бы неплохо. Хотя идея отдать здание какому-нибудь детскому дому мне нравится больше.

Принимать как факт, что отец мне оказался не отец, а просто мудак, паразитировший за счет матери и подкатывавший даже к моей невесте — мне оказалось просто, но чертовски досадно. Столько времени оборачиваться назад, думать, что это я действовал экспрессивно, а “отец” был абсолютно прав, и после обнаружить, что во всем, что касается дел этих лет я действовал неправильно, равнялся не на того, и вообще…

На этом фоне старший братец кажется возмутительно довольным. Хотя, ему-то с кармы ничего смывать не надо. И все же…

— Что-то случилось? — задумчиво интесуюсь я разглядывая гордый профиль брата. От Карима он унаследовал больше чем я, это однозначно. Один этот тонкий орлиный нос чего стоит, — что-то хорошее, так ведь?

— Отец вышел из комы, — неожиданно прямо отвечает Влад, — мне позвонили час назад, я уже зафрахтовал себе билеты. Яр, я себя как Симба чувствую, если бы ему сказали что Муфаса не разбился при падении со скалы, а выжил. Такое ощущение, что где-то там решили, что я хорошо себя веду и выписали мне подарочек.

— А, так ты поэтому мне счет за свои услуги не присылаешь? — хоть мне и больновато смеяться, от этой подколки я удержаться не могу, — решил быть хорошим мальчиком до конца?

— Неа, — Влад хохочет до чудовищного заразительно, но мне приходится держаться, — это потому, что я не хочу, чтоб ты снова попал в реанимацию по старой памяти, вот зарастешь, нормализуешься… А там уже и у меня проценты накапают.

— Все сегодня норовят впаять мне проценты, — драматично вздыхаю, а потом после недолгого молчания добавляю, — поздравляю. Ты столько времени этого ждал.

— Я хочу ему сказать про тебя, — Влад паркуется у “пункта назначения”, — возможно не сразу, не уверен, что он будет готов к таким откровениям, но чуть позже. Если ты хочешь конечно. Ты ведь изначально с ним не рос.

— Карим мне всегда нравился, — я пожимаю плечами, — ты ведь знаешь. В этом плане, это не с ним я расплевался и восемь лет не общался вообще никак. Я даже не особенно разделял точку зрения матери на Карима, потому что он-то кажется до конца только её и любил. Так что… Я буду рад прояснить это отношение. Если позволит ситуация, конечно.

— Ну, что, сейчас ты устанавливаешь курс на семейную жизнь? — фыркает Влад, когда мы выгребаемся из машины и даже доползаем до лифта, — и как, не хочешь еще подумать? Рассмотреть варианты?

— Пошел ты, — я огрызаюсь без малейшей злобы, но запоздалое озарение заставляет меня прищуриться, — уж не хочешь ли ты подкатить к моей Ви, пока я буду “рассматривать варианты”?

— Какой ты догадливый, братец, — Влад корчит скорбную физиономию, — черт, ты что, даже не дашь мне возможность затащить её в ЗАГС, и сказать тебе перед этим “в большой семье не щелкай клювом”?

— Когда-нибудь я тебя убью, братец. Возможно даже скоро.

— Ты только учти, после моей смерти непременно обнародуется папочка собранного на тебя компромата.

— Ничего. Я переживу. А вот ты - на вряд ли. Потому что нельзя быть на свете мерзавцем таким.

Викки отпросилась с работы раньше, как и собиралась. Встречает нас с Владом, а во мне будто туже натягиваются нетерпеливые жилы. Одного только взгляда на эту фигурку упакованную в домашние джинсы и просторный свитер достаточно.

— Кофе выпьешь с нами? — Викки вопросительно смотрит на Влада, — я отпустила охранника пока, так что на нервы действовать некому.

Вопреки своим предупреждениям мой брат проявляет невиданные чудеса интуиции и самосохранения и принимает единственно верное решение для данного вопроса.

— Я заберу мелкую из школы, если ты не против, чтоб вам не мотаться. Поговорите хоть.

— Спасибо.

Да, пожалуй есть за что благодарить. На самом деле, перед Владом у меня довольно долгий перечень задолженностей, если так задуматься, ведь это он взял на себя разгребание всего скопившегося дерьма. Он же сейчас помогает нам в том необходимом, отчего я уже который день пытаюсь не порваться.

— Яр, у тебя кровь на рубашке, — тихонько замечает Викки, когда мы наконец остаемся одни.

Я опускаю глаза — и вправду. Швы слегка подкравливают, они еще не до конца схватились, поэтому мне снимут их только дня через четыре.

— Нужно сменить перевязку, — я чуть морщусь, припоминая инструкции Дениса Витальевича.

— Иди, раздевайся, — Викки указывает мне подбородком в сторону её спальни, — я сейчас схожу за бинтами и прочим. Мне объясняли как это делать.

Судя по всему на мою исполнительность Денис Витальевич не особенно надеялся, взял в оборот и Викки.

Текущую перевязку мы аккуратно срезаем. В тишине. Вообще-то срезает Викки, а я убрав руки так, чтобы не мешать, жадно ею любуюсь. Невозможно отвести глаз. В любой момент времени, даже когда она вот так сосредоточена. Ради такого можно даже прикрыть глаза на то, что я вообще не хотел, чтобы она видела мои раны.

Да, её страх за меня — это все свидетельство чувств, вот только я таким образом их добиваться не хотел.

Когда бинты отлепляются от ран — мне приходится стиснуть зубы. Даже насквозь пропитанные хлоргексидином они все равно присохли к поверхности рассечений.

Викки чуть бледнеет, закусывая губу. Раны выглядят неприятно, хотя лично я так и не смог осознать их как дырки именно в моем теле. Даже болезненность при движении воспринимается своей, а глядя на швы я испытываю только бесконечное отчуждение. Викки же смотрит с другой точки зрения, но её мужество неоспоримо — сначала она осторожно обмывает края подкравливающих ран, потом бережно проходится по ним тонкими пальчиками, смазанными мазью с антибиотиком.

— Я мог бы сам.

— Не говори ерунды, — мне достается редкой остроты взгляд, — все, теперь бинтуем.

Бинт ложится на мой живот, слой за слоем, плотно и качественно. Кто-то кажется практиковался в бинтовании...

Первое, что я делаю после этой процедуры — ловлю Викки за подбородок и без лишних реверансов вовлекаю её в поцелуй. Слепну на несколько секунд, отключаюсь от боли, от звуков всего остального мира. Как сквозь вату слышу как Викки тихо чувственно постанывает, ощущаю как её ногти впиваются мне в шею.

Да, моя милая, я тоже скучал…

Так скучал, что даже удивлен, что не сдох. Правда, ничего удивительного в том что я не сдох нету — какой бы сладкой она не была во сне, в жизни она гораздо слаще.

— Эй-эй, ковбой, полегче, — когда я начинаю тихонько подталкивать Викки в постели за её спиной, она в ответ только хихикает и ловит мои ладони, — пока не снимут швы — у тебя медотвод. Врач сказал мне, что это строго. Мне не нужно, чтоб ты умер в моей постели, ясно?

— А вот я нахожу этот вариант заманчивым, — я не теряю надежды, — Ви, может все-таки…

— Нет! — категорично дергает подбородком моя несносная кошка, — мне как потом от твоего хладного тела избавляться?

— Викки, ну ты же юрист, ты найдешь способ.

Она смеется. Она смеется и мне хочется хохотать с нею вместе. Правда, я терплю — в конце концов нужно уважить желание Викки, и не умирать прямо тут и прямо сейчас.

— Интересно, что я такого сделал, что судьба подарила мне тебя? — задумчиво произношу я после недолгой паузы.

— Не знаю, — Викки тоже строит озадаченную мордашку, — может ты в прошлой жизни был святым, Ветров?

— Я? Святым?

— Да, согласна, идея не очень реалистичная. Но просто у меня нет других вариантов.

Я снова ловлю в свой плен её губы, просто не в силах нацеловаться с нею впрок.

Три удара сердца, четыре, пять…

Нет, малышка, больше я тебя никуда не отпущу. Ни с кем не разделю этого немыслимого кайфа — обладать тобой. Ты — моя, ты дрожишь сейчас в моих руках, постанываешь под моими губами, ты сама все это понимаешь, чувствуешь и принимаешь это как факт. Создана только для меня.

— Ветров, уймись! У тебя медотвод!

— Ага, ага, — я смеюсь и целую её в подбородок, — медотвод, точно. Нужно сказать, что после этого “нырка” глаза у Викки куда более затуманенные чем в первый раз. Еще пару повторов и я её уломаю…

— Прекрати, — Викки хлопает меня ладонью по плечу, — я чуть с ума не сошла, пока ты не пришел в себя. А ты что хочешь? Снова рискнуть здоровьем?

— Мои желания ужасно консервативны, Ви, — я нахожу губами свою самую любимую точку на сгибе её шеи, снова пробую её на вкус, медленно раскатывая по языку карамельное послевкусие кожи Викки, — я хочу тебя на первое, тебя на второе, тебя на десерт. С обедом все, ужин обсудим позднее.

— А как же компот? — хихикает Викки, но, все-таки заставляет меня остановиться. Как известно, чтобы получить результат — выждать пару минут и успокоить бдительность своей жертвы — совсем не зазорно.

— Компот подождет.

— Ветров!

Кровать восторженно охает, когда я все-таки укладываю на неё Викки.

— Любимая моя, — я обхватываю своими ладонями её лицо, — сейчас и здесь я буду любить тебя. Потому что терпеть уже невозможно. Ты мне нужна. Нам никто не мешает. Ты хочешь еще подождать? Ты на это способна? Лично я — нет. Ни секунды.

В её глазах вся бесконечность неба и ничуть не меньшая страсть. Я ведь чувствую, что она хочет того же самого, так же сильно, как и я, но… Кто-то из нас же должен пользоваться головой по назначению, да?

Иногда, когда долго чего-то жаждешь, возводишь свое стремление в мечту, оказываясь у самой цели начинаешь испытывать смутное разочарование. Мол, и это все?

Это не мой случай.

Я получил свою Викки, это да. Только даже в минуты обладанию ею, даже когда её тело выгибается, испытывая самый острый пик удовольствия — я не чувствую разочарования или срочной потребности в новой цели.

Такое возможно только с ней, с этой женщиной.

Даже любуясь ею после окончания нашего “заплыва”, даже с неудовольствием ощущая, что моим швам все-таки не очень понравилась эта нагрузка, я не жалею, что долгий путь к этой цели уже позади. Зато сейчас я могу ею наслаждаться. Делать её жизнь лучше каждый день.

— Знаешь, Ветров, я ведь тоже люблю, — Вика приподнимается на локте, чтобы наши с ней глаза оказались на одном уровне, — и я хочу, чтобы ты это сейчас услышал. Больше не хочу тянуть резину. Если вдруг вздумаешь умереть — то хотя бы будешь знать.

— Ну, дорогая, не мечтай так громко, — я улыбаюсь, скользя задумчивым взглядом за линию ниже тонких ключиц Викки, — а не то я тоже начну. Мне хочется.

От её признания сердце бьется чаще. Нет, что-то определенно я в прошлой жизни сделал правильно, раз вопреки всем моим косякам эта волшебная женщина все еще меня любит.

— Попробуй, — Викки хмыкает, растягиваясь на подушке. На ней нет ни единого клочка одежды, на мне — только мои бинты, — вдруг мне что-то понравится?

— Не уверен, — я провожу пальцами по мягкому животику, — ты будешь упрямиться, родная, ты ведь не умеешь мне уступать так просто.

— А вдруг не буду? — Викки задирает брови, — ты очень разочаруешься?

— О, нет, — мой язык сменяют мои пальцы, выписывая на моем “холсте” первую завитушку в надписи “Второй акт”, — когда ты сдашься, это будет восхитительно. Если ты сделаешь это прямо сейчас — сильно сэкономишь мне время. Я очень даже за, я практичный!

— Я должна хотя бы знать, чему сдаюсь, — в голосе Викки постепенно проявляется её заинтересованность в моих продолжающих движение в известном напралении действиях, — так что изволь озвучить, Ветров, а то пока что ты мне какого-то кота в мешке предлагаешь.

— Как угодно, — не очень-то я и скрывал свои намеренья, — во-первых, ты вернешь себе мою фамилию. Я сделаю тебе предложение раз пятнадцать, в разных условиях, банально и нет, сломаю свою креативность, а ты — все равно будешь упрямиться. Тогда я очень хочу потерять терпение и снова отволочь тебя в ЗАГС на плече, как и тогда. Из этого получится прекрасная семейная традиция, я считаю.

— Придется тебе выздороветь к этому моменту.

— Да, увы, придется потерпеть. Будь моя воля — сделал бы это прямо сейчас, вот только вдовой тебе становиться рановато. Я тебе еще восемь лет супружеского долга торчу.

— С процентами, — вредно выдыхает Ви, — а дальше что?

— А дальше… — я и сам ощущаю, как меняется мой голос, но ничего не поделаешь — доходит до самого сокровенного. Я снова прижимаюсь лицом к животику Ви, накрывая его ладонями, — я хочу чтобы наша с тобой семья стала больше, Ви. И без разницы, кто получится — девочка с моим носом, пацан с твоими ушами — плевать. Только в этот раз я хочу быть с тобой рядом каждую секунду. Не упустить ничего, что потерял с Машкой. Я знаю, сколько всего я тебе задолжал, и понимаю, что такие вещи — только глубже вгонят меня в долг перед тобой, только я надеюсь, что ты не будешь меня уж очень долго мучить с этим.

— Не буду, — что-то в тоне Викки заставляет меня оторваться от её кожи, и приподняться на локте, чтобы внимательно глянуть ей в лицо.

Нет, все-таки что-то тут не то. Она ужасно задумчива, это совсем не то настроение которое я ожидал. И эта формулировка ответа...

— Ви!

— Не надо так на меня таращиться, Ветров, — сварливо бурчит Викки и отворачивается от меня, накрываясь с головой одеялом, — я тебе ничего не скажу, ты меня не слушаешь. И вообще, ты все брешешь, тебе от меня только одно и надо!

Ах так! Хочешь войны, моя сладкая?

Она выдерживает семь минут. Я восхищен её мужеством, но именно из-за него мои методы становятся изощреннее.

— Ладно, ладно, сдаюсь, сдаюсь, — тихо стонет раскрасневшаяся Викки, и я позволяю ей растечься по простыне измученным пластом.

— Ну…

— Ну… — Викки меня передразнивает, а потом очень неохотно приподнимает голову, — где мои джинсы, Ветров?

— Это попытка побега? — впрочем, даже подозрительный я все равно скольжу взглядом по сторонам и обнаруживаю искомый предмет гардероба, каким-то непостижимым образом завязавшийся в узел и отброшенный к изножью кровати, — ну давай, попробуй, если ты так самонадеянна.

Викки фыркает, всем своим существом транслируя мне мысль, что если б ей приспичило — она бы сбежала, а сама тем временем шарится в задних карманов своих джинс.

— Ну держи, — мне на ладонь опускается тонкая белая полоска, с двумя красными, — только учти, до задержки точность процентов восемьдесят, и есть еще риск, что мне кажется. Но вряд ли. Слишком мне знакома вся эта симптоматика. Аппетит… Грудь ноет второй день. Тест сделала сегодня утром, знаешь, ложно-положительных ведь почти не бывает...

А вот это осознать оказывается сложнее, чем даже факт того, что я понятия не имел кто именно является моим биологическим отцом.

— Ви… — я потрясенно таращусь на предмет на моей ладони, — это… От меня? Когда? Как?

Боже, какой идиотизм. Ничего умнее я конечно спросить не мог, но… Вырвалось, да. От любой другой женщины я наверное за такой вопрос получил бы по морде. Не от Викки.

— Ну, мне кажется, я не тяну на деву Марию и непорочное зачатие это все-таки не моя история, — она сдавленно хихикает, запрокидывая руки за голову, — хотя если ты не веришь, тест на отцовство сейчас кажется можно даже до родов, по крови сделать. У меня лично никаких других вариантов нет. Только ты, лестница, фонарь, Артемис…

Последнюю фразу она зачитывает на манер стихотворения Блока.

Ох, я помню тот раз. Самый острый, жесткий, болезненный, когда мою жажду было совершенно невозможно унять. И вот тогда?!

Надо купить этот домик и сделать семейной традицией паломничество на эту лестницу.

— Вика-а-а, — это стон моего глубочайшего поражения. Вот теперь я точно должен ей самую счастливую жизнь, на которую вообще способен человек.

— Ты рад? — она спрашивает это тихонько, будто бы даже неуверенно, — ты правда этого хочешь?

— Спрашиваешь? — я по настоящему жалею, что сейчас не могу сгрести её в охапку и закружить. Она достойна даже большео, например чтоб я до конца жизни носил её на руках, не позволяя даже ступать на землю.

Викки ведь могла бы не говорить мне так рано, обдумать все сама, но вот она говорит мне об этом. Обозначает свои мысли и для меня. А это значит — с нашей войной действительно покончено. Пришло время отстроить все заново.