Глава 18

Алина

Я сидела на кафеле, вся промокшая от слёз и пота.

Пальцы дрожали так, что я даже не могла нормально разжать ладонь, будто в ней всё ещё оставалась рукоять винтовки, будто тело по инерции ждало выстрела, хотя сейчас мне хотелось только одного…

Одного… чтобы земля подо мной разошлась и спрятала.

Майка прилипла к спине, голова кружится, но я не замечала ни холода, ни боли.

Всё ощущалось где-то далеко, на другом конце мира. Реальной была только эта точка в животе, которая пульсировала мыслью: внутри кто-то есть.

Только сердце билось в груди так, будто хотело вырваться наружу.

Я произнесла эти слова.

— Я беременна.

И в ту же секунду всё вокруг стало тише.

Даже дом словно перестал трещать своими старыми стенами, даже трубы перестали “жить”, даже за дверью не было шагов, будто весь мир выдохнул и застыл, ожидая, как он отреагирует.

Даже собственное дыхание исчезло из восприятия.

Я поняла, что не дышу, только когда в груди заныло и перед глазами на секунду поплыло. Я втянула воздух резко, как после удара.

Я смотрела на него… на Володю, на человека, который был для меня одновременно болью, страхом и каким-то проклятым притяжением.

В этом взгляде было всё, что я себе запрещала. Надежда. Ужас. Дикая вера, что он хотя бы на мгновение станет человеком, а не хозяином.

Он не сдвинулся с места.

Его лицо застыло.

Я пыталась поймать хоть малейший знак: тень, движение брови, сжатие челюсти, что угодно, но он был как камень.

Не дрогнул ни один мускул.

Он смотрел прямо на меня, как будто видел впервые.

И я не знала, что в этом взгляде, да, не знала.

Там презрение, отвращение, ярость или... пустота.

Мне захотелось оправдаться, выпалить что-то глупое, что я не специально, что я не хотела, что это не ловушка. Но слова застряли, и я проглотила их вместе с горечью.

И вдруг он просто... встал.

Не рывком, не с грохотом, медленно, почти лениво, будто мы обсуждали что-то незначительное.

Как будто я сказала ему не самое важное признание в своей жизни, а какую-то ерунду: "На улице идёт снег", или "Я оставила свет включенным".

Он выпрямился в полный рост, поправил рукав, задержал на мне взгляд и… повернулся.

Этот жест был страшнее пистолета. Страшнее его усмешки. Страшнее приказов.

Пошёл к двери.

Один шаг.

Второй.

Мне в голову ударила мысль, что сейчас он позовет Федю. Или Туриста. Или просто скажет одно слово и меня увезут так, что я больше никогда не увижу ни неба, ни снега, ни собственной тени.

Его спина казалась слишком лживо прямой, словно всё в нём окаменело вместе с этой новостью.

Он открыл дверь.

И вышел.

Без слова.

Без угроз.

Без приказов.

Просто оставил меня там.

Дверь за ним мягко прикрылась, и тишина обрушилась, что аж, черт его дери, в ушах зазвенело.

Я сидела, уставившись в пол.

На плитке было мокро, мои слезы, вода, что-то еще. Я не различала.

Мир стал серым пятном.

Пальцы вцепились в колени.

Костяшки побелели, будто я пыталась удержать себя здесь, в реальности, чтобы не провалиться в темноту.

Я даже не плакала больше, слёз не осталось.

Сухие, обожженные глаза болели сильнее, чем слезы.

Что это было? Почему он просто ушёл?

Почему не закричал?

Почему не сказал: «Сделай аборт»?

Почему не обозвал, не швырнул что-нибудь в стену, не схватил меня за волосы, как это бывало раньше, когда он терял контроль?

Я помнила каждую его вспышку. И сейчас была готова к ней, как к приговору. Но приговор не прозвучал.

Он ничего не сделал.

И это было страшнее всего.

Потому что в его “ничего” помещалось всё: решение, казнь, игра, наказание, пауза перед ударом.

Я не знала, чего ждать.

Лебедев, Лебедев, ну скажи, скажи мне, хоть что-нибудь. Но его не было.

Я пыталась услышать его шаги в коридоре, хоть что-то, но дом гудел пустотой. И эта пустота пожирала меня изнутри.

Его молчание стало громче любого крика.

Оно било по голове, по груди, по животу, где теперь живет жизнь.

Я откинулась назад, прислонившись к стене, и холод прошелся по позвоночнику.

В голове мелькнуло: если он ушел так, значит он уже решил. И меня затрясло сильнее.

Он теперь знает.

И что будет дальше?

Будет молчать? Будет мстить? Будет делать вид, что ничего не произошло? Или... примет это, как принимает всё — спокойно, как факт, который надо решить?

Я прижала ладонь к животу. Всё внутри сжалось.

Я не чувствовала ребенка, конечно, но в этот момент мне показалось, что я держу в руках что-то хрупкое, невидимое, и если отпущу… оно разобьется.

Я вздрогнула от собственной мысли.

Придется защищать себя. И его. Маленького. Беспомощного.

И я вдруг ясно поняла: мне придется быть жестче, чем я когда-либо была. Не ради выживания. Ради жизни.

Такого, о котором никто ещё не знает — кроме меня.

Кроме нас.

Я закрыла глаза, прислонилась лбом к холодной стене и выдохнула.

Выдох вышел дрожащим, как будто из меня вытянули все силы, оставив только нерв.

Живот болезненно затянуло от нервов, голова закружилась, до сих пор тошнит.

Дверь распахнулась.

— Алина! — раздался знакомый голос.

Я едва успела приподнять голову, и передо мной появилась Бабочка.

Она присела рядом.

— Что такое? Что случилось?

Я сглотнула. Говорить было страшно. Но я не могла молчать. Не с ней. Не сейчас.

— Я беременна, — выдохнула я и тут же отвернулась, будто это можно было спрятать.

На секунду тишина.

Я услышала, как она резко втянула воздух, как будто ей тоже стало плохо от одной этой фразы.

— Господи… — только выдохнула Ника, а потом быстро, бережно обняла меня и помогла встать. — Всё в порядке. Всё хорошо. Давай, пойдём, умойся. Всё будет нормально, слышишь? Это же такая радость, что ты…

Я кивнула, хотя не верила ни в одно слово.

Я верила только в её руки, которые не толкали, не требовали, не ломали, а просто держали.

Но позволила ей поднять себя с пола, держась за неё, как за последнюю точку опоры.

Мы подошли к раковине, и она открыла кран.

Теплая вода хлынула в ладони.

Я смотрела на нее и думала, что вода может смыть кровь, грязь, пот. Но не страх.

— Он знает… — прошептала я. — Я сказала. Он услышал. И… он просто ушёл.

Вероника взглянула на меня в зеркало. — И что он сказал?

— Ничего. Просто... ушёл.

— Это ещё не плохо. Может, ему надо было осмыслить. Это же Володя. Он переваривает долго. Но потом…

Я резко повернулась к ней.

Сердце снова сжалось в комок.

— Как он отреагирует? Как ты думаешь? Он убьет меня? Он заберёт ребёнка? Он сотрёт меня с лица земли?

Меня трясло с ног до головы.

Вероника обняла меня крепче, принялась гладить по спине, как ребёнка.

— Нет, нет, моя хорошая. Он так не поступит, ты что! Не думаю, что он так думает даже. Всё будет нормально. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду. Он ничего не сделает тебе.

— Ты не понимаешь… ты просто не понимаешь… он же чудовище…

Но она не отстраняется.

— Понимаю, — прошептала она, гладя меня по волосам. — Лучше, чем ты думаешь.