Глава 20

Алина

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, уткнувшись лбом в них, как в последний щит.

Мысли крутились по кругу, цепляясь друг за друга, будто пытались найти хоть какую-то опору, но не находили. Внутри было пусто и одновременно тесно, как в комнате без окон.

Слёзы катились по щекам, скатывались на колени, оставляя мокрые следы на ткани.

Я чувствовала, как они впитываются в одежду, как будто даже она не выдерживает и забирает часть боли на себя.

Я больше не сдерживалась.

В этом доме, в этой комнате, после всего пережитого сдерживаться казалось бессмысленным и даже глупым.

Мне было всё равно, кто услышит, кто увидит.

Если кто-то и хотел бы увидеть меня слабой — пусть. Я устала быть железной.

Сердце болело так, как не болело никогда.

Не физически… глубже. Так, будто его сжимали изнутри медленно и методично.

Паника давила на грудную клетку.

Каждый вдох давался с усилием, словно воздух стал вязким.

Будто сверху положили плиту, и я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я сказала.

Сказала то, что перевернуло всё.

Он знает.

И ушёл.

Просто ушёл.

Даже не хлопнул дверью, не сказал ни слова и от этого было только хуже.

А теперь неизвестность.

А я боюсь её пуще всего. Не знаю, что он решит. Что сделает.

Молчание всегда было его оружием.

У него всегда был выбор — между тенью и светом, и чаще всего он шёл по краю.

По самому краю.

Что, если он выберет не нас?

Эта мысль царапала изнутри, не давая покоя.

Я не знала, сколько прошло времени. Минуты? Час?

Время потеряло форму, растеклось, как вода по полу.

В голове шумело, сердце колотилось неровно, как у загнанного зверя.

И вдруг я услышала, как открылась дверь.

Этот звук прошёлся по нервам, как электрический разряд.

Тихо. Осторожно. Шаги… знакомые.

Я узнала их раньше, чем успела осознать.

Такие тяжёлые, от которых пол будто прогибался.

Я не поднимала головы. Не могла.

Страх и надежда сцепились внутри в тугой узел.

Но по его запаху… сигаретному, чуть терпкому, с чем-то горьким, я уже знала. Он.

Матрас прогнулся, и я почувствовала, как он сел рядом. Молча. Просто был рядом.

Это присутствие ощущалось кожей.

Потом его рука.

Я напряглась на мгновение, но не отстранилась.

Аккуратно, почти несмело, легла мне на спину, а потом скользнула к волосам.

Его пальцы начали перебирать мои пряди, медленно, ласково.

— Малышка моя… моё солнышко… — прошептал он.

Его голос дрожал.

Я замерла, не веря услышанному.

Впервые наверное такой нежный, тёплый.

Не командный. Не жёсткий. Просто… человеческий.

— Лебёдушка ты моя. Что ты молчишь, а?

Я всхлипнула, подняла голову, посмотрела в его лицо.

Мир сузился до этого расстояния между нашими взглядами.

Он был близко.

Глаза немного красные, щёки напряжены.

Он выглядел так, будто боролся сам с собой.

— Алин…

— Я боюсь, — прошептала я еле еле,— Я боюсь тебя… и боюсь за него. За нас. Я не знаю, что ты сделаешь. Я не знаю, чего от тебя ждать. Ты можешь… ты же можешь…

Слова рассыпались, не дойдя до конца.

Голос сорвался, я снова уткнулась в ладони.

Но он не отстранился.

Его ладонь легла на мою голову, пальцы продолжали гладить, успокаивать.

— Ты глупая, — тихо произнес Володя,— Такая глупая и такая сильная. И моя. Вы оба мои.

Эти слова ударили неожиданно, выбив остатки защиты.

Я подняла глаза, скомкано дыша, не веря до конца.

Он улыбнулся. Медленно. Нежно.

Такой он был, наверное, только во сне.

Или когда думал, что я не вижу.

— Всё будет хорошо, слышишь? — он притянул меня к себе так сильно, — Всё будет в порядке. Ты не одна. И не будешь. Ни дня.

Я прижалась к нему, разрываясь между страхом и облегчением.

Его тепло обволакивало, глушило внутреннюю дрожь.

Он гладил меня по спине, по волосам, шептал что-то бессвязное, но доброе, настоящее.

— Не плачь, девочка моя. Не надо, слышишь? Я рядом. Я с вами.

И в этот момент, впервые за всё время, я действительно поверила.

Хоть на секунду, но поверила, что мы выживем.

Что теперь всё по-другому.

Потому что он не ушёл навсегда.

Он вернулся.

К нам.

Ко мне и моему ребенку… нашему.

Он не дал мне ни секунды на раздумья.

Просто аккуратно, почти бережно, поднял меня с кровати на руки, словно я была хрупкой стеклянной статуэткой, а не уставшей до дрожи женщиной, которую жизнь гоняла по всем кругам ада.

Я уткнулась носом в его плечо.

Тело помнило это ощущение… быть не одной.

Мне было стыдно за свои слёзы, за слабость, за то, как дрожали губы, но он не говорил ни слова упрёка.

Только нес.

Уложил меня на кровать.

Накрыл пледом, поправил край, чтобы не дуло.

Потом отошёл на пару шагов и вернулся с бутылкой воды.

— Пей, Лебёдушка моя, — произнес Вова, протягивая мне стакан,— Тебе сейчас нельзя оставаться без сил. Ни тебе, ни ему.

Я взяла воду и попыталась улыбнуться, но уголки губ дрогнули, и вместо улыбки я снова расплакалась.

Слёзы выходили сами, будто тело сбрасывало накопленное напряжение.

Нервно, тяжело, от изнеможения.

Но теперь..7 уже не от страха.

А от того, как это странно: меня никто не спасал всю жизнь, а сейчас вдруг кто-то заботится.

Он. Владимир Лебедев.

Он присел рядом, обнял за плечи, и я тут же прижалась к нему, будто именно его тепло могло заткнуть мою дрожь.

— Тсс, — прошептал он, гладя меня по голове. — Не поедешь ты никуда. Ни на какое задание. Это всё забыли. Слышишь? Забудь.

Слова легли тяжело и одновременно успокаивающе.

Я прижалась ещё сильнее, как будто если отпущу, то исчезнет.

— Ничего не произойдёт, девочка моя. Всё будет хорошо. Я рядом. Завтра поедем к врачу, сделаем УЗИ, посмотрим, как там он... или она, — он усмехнулся мягко. — Витамины купим, все, какие надо. Надо тебе восстановиться, успокоиться. Всё будет нормально.

Я слушала и ловила себя на том, что внутри становится тише.

— Ты точно… — хрипло прошептала я. — Ты точно не передумаешь? Не исчезнешь? Не накажешь меня?

Он отстранился на секунду, посмотрел прямо в глаза.

В этом взгляде не было привычного давления.

— Как я могу? Я и не собирался, не знаю, что ты там себе надумала и с чего решила окрестить меня чудовищем.

Я больше не выдержала, обняла его крепко, как могла.

Заплакала в его плечо.

Он не пытался остановить, не пытался заткнуть. Только гладил по волосам и шептал:

— Моя девочка… моя… моя самая сильная и самая нужная. Всё будет хорошо. Обещаю.

И впервые за долгое время я поверила, что, может быть, всё и правда будет.

Алина

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, уткнувшись лбом в них, как в последний щит.

Мысли крутились по кругу, цепляясь друг за друга, будто пытались найти хоть какую-то опору, но не находили. Внутри было пусто и одновременно тесно, как в комнате без окон.

Слёзы катились по щекам, скатывались на колени, оставляя мокрые следы на ткани.

Я чувствовала, как они впитываются в одежду, как будто даже она не выдерживает и забирает часть боли на себя.

Я больше не сдерживалась.

В этом доме, в этой комнате, после всего пережитого сдерживаться казалось бессмысленным и даже глупым.

Мне было всё равно, кто услышит, кто увидит.

Если кто-то и хотел бы увидеть меня слабой — пусть. Я устала быть железной.

Сердце болело так, как не болело никогда.

Не физически… глубже. Так, будто его сжимали изнутри медленно и методично.

Паника давила на грудную клетку.

Каждый вдох давался с усилием, словно воздух стал вязким.

Будто сверху положили плиту, и я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я сказала.

Сказала то, что перевернуло всё.

Он знает.

И ушёл.

Просто ушёл.

Даже не хлопнул дверью, не сказал ни слова и от этого было только хуже.

А теперь неизвестность.

А я боюсь её пуще всего. Не знаю, что он решит. Что сделает.

Молчание всегда было его оружием.

У него всегда был выбор — между тенью и светом, и чаще всего он шёл по краю.

По самому краю.

Что, если он выберет не нас?

Эта мысль царапала изнутри, не давая покоя.

Я не знала, сколько прошло времени. Минуты? Час?

Время потеряло форму, растеклось, как вода по полу.

В голове шумело, сердце колотилось неровно, как у загнанного зверя.

И вдруг я услышала, как открылась дверь.

Этот звук прошёлся по нервам, как электрический разряд.

Тихо. Осторожно. Шаги… знакомые.

Я узнала их раньше, чем успела осознать.

Такие тяжёлые, от которых пол будто прогибался.

Я не поднимала головы. Не могла.

Страх и надежда сцепились внутри в тугой узел.

Но по его запаху… сигаретному, чуть терпкому, с чем-то горьким, я уже знала. Он.

Матрас прогнулся, и я почувствовала, как он сел рядом. Молча. Просто был рядом.

Это присутствие ощущалось кожей.

Потом его рука.

Я напряглась на мгновение, но не отстранилась.

Аккуратно, почти несмело, легла мне на спину, а потом скользнула к волосам.

Его пальцы начали перебирать мои пряди, медленно, ласково.

— Малышка моя… моё солнышко… — прошептал он.

Его голос дрожал.

Я замерла, не веря услышанному.

Впервые наверное такой нежный, тёплый.

Не командный. Не жёсткий. Просто… человеческий.

— Лебёдушка ты моя. Что ты молчишь, а?

Я всхлипнула, подняла голову, посмотрела в его лицо.

Мир сузился до этого расстояния между нашими взглядами.

Он был близко.

Глаза немного красные, щёки напряжены.

Он выглядел так, будто боролся сам с собой.

— Алин…

— Я боюсь, — прошептала я еле еле,— Я боюсь тебя… и боюсь за него. За нас. Я не знаю, что ты сделаешь. Я не знаю, чего от тебя ждать. Ты можешь… ты же можешь…

Слова рассыпались, не дойдя до конца.

Голос сорвался, я снова уткнулась в ладони.

Но он не отстранился.

Его ладонь легла на мою голову, пальцы продолжали гладить, успокаивать.

— Ты глупая, — тихо произнес Володя,— Такая глупая и такая сильная. И моя. Вы оба мои.

Эти слова ударили неожиданно, выбив остатки защиты.

Я подняла глаза, скомкано дыша, не веря до конца.

Он улыбнулся. Медленно. Нежно.

Такой он был, наверное, только во сне.

Или когда думал, что я не вижу.

— Всё будет хорошо, слышишь? — он притянул меня к себе так сильно, — Всё будет в порядке. Ты не одна. И не будешь. Ни дня.

Я прижалась к нему, разрываясь между страхом и облегчением.

Его тепло обволакивало, глушило внутреннюю дрожь.

Он гладил меня по спине, по волосам, шептал что-то бессвязное, но доброе, настоящее.

— Не плачь, девочка моя. Не надо, слышишь? Я рядом. Я с вами.

И в этот момент, впервые за всё время, я действительно поверила.

Хоть на секунду, но поверила, что мы выживем.

Что теперь всё по-другому.

Потому что он не ушёл навсегда.

Он вернулся.

К нам.

Ко мне и моему ребенку… нашему.

Он не дал мне ни секунды на раздумья.

Просто аккуратно, почти бережно, поднял меня с кровати на руки, словно я была хрупкой стеклянной статуэткой, а не уставшей до дрожи женщиной, которую жизнь гоняла по всем кругам ада.

Я уткнулась носом в его плечо.

Тело помнило это ощущение… быть не одной.

Мне было стыдно за свои слёзы, за слабость, за то, как дрожали губы, но он не говорил ни слова упрёка.

Только нес.

Уложил меня на кровать.

Накрыл пледом, поправил край, чтобы не дуло.

Потом отошёл на пару шагов и вернулся с бутылкой воды.

— Пей, Лебёдушка моя, — произнес Вова, протягивая мне стакан,— Тебе сейчас нельзя оставаться без сил. Ни тебе, ни ему.

Я взяла воду и попыталась улыбнуться, но уголки губ дрогнули, и вместо улыбки я снова расплакалась.

Слёзы выходили сами, будто тело сбрасывало накопленное напряжение.

Нервно, тяжело, от изнеможения.

Но теперь..7 уже не от страха.

А от того, как это странно: меня никто не спасал всю жизнь, а сейчас вдруг кто-то заботится.

Он. Владимир Лебедев.

Он присел рядом, обнял за плечи, и я тут же прижалась к нему, будто именно его тепло могло заткнуть мою дрожь.

— Тсс, — прошептал он, гладя меня по голове. — Не поедешь ты никуда. Ни на какое задание. Это всё забыли. Слышишь? Забудь.

Слова легли тяжело и одновременно успокаивающе.

Я прижалась ещё сильнее, как будто если отпущу, то исчезнет.

— Ничего не произойдёт, девочка моя. Всё будет хорошо. Я рядом. Завтра поедем к врачу, сделаем УЗИ, посмотрим, как там он... или она, — он усмехнулся мягко. — Витамины купим, все, какие надо. Надо тебе восстановиться, успокоиться. Всё будет нормально.

Я слушала и ловила себя на том, что внутри становится тише.

— Ты точно… — хрипло прошептала я. — Ты точно не передумаешь? Не исчезнешь? Не накажешь меня?

Он отстранился на секунду, посмотрел прямо в глаза.

В этом взгляде не было привычного давления.

— Как я могу? Я и не собирался, не знаю, что ты там себе надумала и с чего решила окрестить меня чудовищем.

Я больше не выдержала, обняла его крепко, как могла.

Заплакала в его плечо.

Он не пытался остановить, не пытался заткнуть. Только гладил по волосам и шептал:

— Моя девочка… моя… моя самая сильная и самая нужная. Всё будет хорошо. Обещаю.

И впервые за долгое время я поверила, что, может быть, всё и правда будет.