Глава 24
Владимир
Иногда мне казалось, что я уже всё закопал.
Прошлое.
Людей.
Ошибки.
Женщин, которые остались позади — со всеми их слезами, с просьбами, с фальшивыми извинениями, с разодранной гордостью.
Но есть такие, кто не уходит.
Просто потому что я не позволил. Кто не сбежал — потому что я держу.
Я шёл по коридору. Узкому, пропахшему лавандой и чем-то сладковатым — запахами, которыми она пыталась украсить свою клетку.
Замки давно уже стояли глухо, охрана знала, что сюда нельзя.
Но мне — можно. Потому что ключи у меня. Всегда были.
Выдвинул картину, зашел в лифт. Да. Туда. Внииз.
Все знали, куда я иду. Никто не остановил. И никто не осмелился спросить. Да и некому, кроме пары охранников.
Дверь скрипнула. Она, как всегда, не заперта — заперто было всё остальное. Она не выйдет. Не может. Да и не хочет уже.
Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, в тонкой ночной рубашке, волосы растрепаны.
И глаза... те же, что когда-то пытались обмануть меня, теперь были полны страха.
Я вошёл.
Привет, Маша…
— Володь… — голос сорвался. — Что такое? Зачем ты пришел?
Я не ответил.
Просто подошёл ближе.
Сел рядом.
Я молчу. Только смотрю. Вглядываюсь в её лицо. Морщинка между бровей, чуть подрагивающий подбородок, как она держит спинку прямо, хотя трясётся вся.
Вот он я.
Вот ты.
А в груди... странное ощущение. Будто пробуждается то, о чём я успел забыть, пока носился, рвал землю за той, что зовёт себя Лебедем. Пока глотал её холод, срывался на её губах, боялся за неё, за то, что внутри неё.
А здесь... здесь всё проще. Понятнее.
Она боится. И не уходит. Потому что знает: уйти нельзя. Знает, кому принадлежит.
— Тихо, — только и говорю я, едва слышно. Не как приказ. Как констатация.
И сам чувствую, как внутри медленно, тяжело встаёт на место то, что было выбито. Я помню, кто я. Не бегущий. Не умоляющий. Не мужик, у которого отнимают решения.
Я — Владимир Лебедев.
И всё, что принадлежало мне, остаётся моим. Пока я так решаю.
Пальцы скользнули по её ноге — медленно.. Не как у любовника. Как у владельца.
Она моя, теперь точно. Да уже… после того самого аукциона, никуда не денется.
— Ты мне нужна, — произнёс я, не глядя на неё.
Тело её вздрогнуло.
Она попятилась, отодвинулась к стене, как загнанная лиса, дыша коротко, часто.
Всё в ней молило: «Не трогай».
Я улыбнулся.
Хотел бы - тронул.
Не ей меня останавливать, но издевка есть издевка. А я люблю. Отыгрываюсь на других, пока на мне отыгрывается судьба.
— Что ты боишься, милая? — я наклонился ближе. — Я ведь не сказал, зачем.
Она молчала. Глаза бегали, и я знал: вспоминает.
Всё. Как было. Как мы начали. Как закончили. Как я её прощал. Как потом не прощал.
Как мои друзья имели ее у меня на глазах и у меня внутри ничего не кольнуло.
— Ты думала, я забыл про тебя, крошка? — прошептал я. — Нет, детка. Я просто отложил.
Пальцы коснулись её лица. Она вздрогнула.
Страшно.
Еще бы.
В этой комнате пахло застоем, духотой и болью.
Но я пришёл сюда не за сексом. Наверное, не такой же я ублюдок, скорее всего…
Я знаю точно, что пришел сюда НЕ…
Не за уговорами. Не за извинениями.
Я пришёл, потому что вспомнил — иногда полезно напомнить старым долгам, что они не прощены.
А ещё потому, что она кое-что знала и умела.
И, возможно, пришло время вспомнить, зачем я её вообще оставил в живых.
— Отдохни пока, — встал, стряхнул с ладони пыль. — Скоро мы поговорим серьёзно.
Она не проронила ни слова.
А в голове моей пока на нее смотрю всё звенело только одно: "Та, кто лжёт однажды — лжёт всегда."
Не знаю, могу ли ей доверять.
Остановился.
Стою в дверях, тень от меня падает на ковёр, на её ноги, на этот еле живой уголок, где всё давно задышало страхом.
Она вздрагивает ещё до того, как я делаю шаг вперёд. Значит, чувствует. Хорошо.
В комнате тихо теперь. Даже слишком. Только дыхание — её, сбивчивое, короткое.
Лежит отодвинувшись к стене, как можно дальше от меня.
Щёки бледные, губы приоткрыты
Я ничего не говорю.
Просто еще стою. Изучаю. Насколько ты сломилась, бедная?
Она дышит часто, смотрит исподлобья.
Тонкая ткань ночной рубашки прилипла к телу.
А внутри всё встаёт на своё место — холодно, точно, как затвор
И вот тогда она вдруг заговорила. Сбивчиво. Глухо. Почти не глядя на меня.
— Я… Я ведь тогда любила тебя, Володь. Только не знала, какой ты на самом деле… Жестокий.
Я повернул голову к ней, посмотрел прямо в лицо. Она не пыталась играть или лгать.
В остатки чего-то настоящего. Того, что между нами когда-то было.
Я усмехнулся, без веселья, с той ледяной ясностью, которая приходит только с таким печальным опытом, как у нас.
— А я, знаешь, — медленно выдохнул, — люблю только то, какой я есть. И да, милая, именно за эту жестокость меня уважают, боятся и слушаются. Это не минус. Это моё лучшее качество.
Она отвела взгляд, типо стыдно ей, сучке.
— Завтра я приду за тобой. Будь готова. У тебя будет задание.
— Какое? — едва слышно прошептала она, но я уже отвернулся.
Я не повторяю.
Пусть теперь переваривает. Варится всю ночь.
Думает, боится, мечется. Так ей и надо. Кто-то выбирает путь — кто-то получает его.
Я вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка — глухой, как приговор.
В коридоре было темно, только ночные лампы под потолком размывали полумрак. И тут я её увидел — Кира. Одна из новых. Стояла, опираясь на стену, будто случайно, но мы оба знали, что это не случайность.
Глаза — большие, чересчур подведённые. Губы полуоткрыты. Халат— выше нужного. Поза — откровенно ожидающая.
Липнет.
Усмехнулся снова. Другим бы это показалось дешевым. Мне — привычным.
Подошёл ближе. Она напряглась, но не отступила. Я подал ей руку.
— Идём, — сказал спокойно, почти лениво.
— Куда? — с придыханием.
— Куда скажу, — ответил, не глядя. — Пока ты мне интересна.
Она вложила ладонь в мою, будто молилась о том, чтобы её не отпустили.
Глупая. Пока — интересна. А потом?
Потом — как все. Но пусть пока наслаждается моментом.
Мы пошли по коридору, и я знал: Маша из своей комнаты всё слышит. Или чувствует. Пусть. Это часть игры.
Власть — это не сила. Это тонкая нить, которую ты натягиваешь на глазах у тех, кто когда-то думал, что ты — их.
Пусть варится. Обе. Утро всё расставит. А пока — ночь. И я выбираю, с кем провести её.