Глава 23

Владимир

Я ехал молча.

Руки крепко сжимали руль, будто от того, как я его держу, зависит устойчивость всего, что у меня ещё осталось.

Машина гудела, а в голове звучал только один глухой звук — как будто где-то внутри качается маятник.

Туда-сюда.

Медленно.

Тяжело.

Отправил за ней машину.

Сказал охране, чтоб ждали у входа. Никаких обсуждений, никаких новых объяснений. Я слишком хорошо знал, что сейчас любое моё слово будет звучать как очередной приговор.

А я не хотел быть палачом. Хоть и вышло именно так.

Она думает, что я снова её предал. Что я отказываюсь. Что отдал, как вещь, подальше от глаз, чтобы не мешала. Может, я и правда веду себя как сукин сын. Может, так и есть.

Но, чёрт возьми... мне просто страшно.

Не из тех страхов, что заставляют пятиться назад. Нет. Скорее из тех, что сжирают изнутри, вытягивают кислород и оставляют только гул в ушах.

Я видел, как она смотрит на монитор.

Как её лицо стало светлее, как дрожали губы, когда она услышала этот стук. Сердце. Наше. Мой ребёнок. Там. Живой.

А я не знал, как дышать после этого.

Потому что всё внутри меня начало ломаться.

Я вспомнил отца. Констяна. Большого, с тяжёлым взглядом, с руками, которые пахли металлом, с голосом, от которого хотелось спрятаться под пол. Он нас не бил. Почти. Но он бил словами. Плевал на нас, как на мусор. Как на ничего не стоящих мальчишек, которым просто «повезло жить в его доме». Только это не был дом.

Это была клетка.

И от меня избавились. Рано. Не оборачиваясь..

А Дима... Дима остался. И он до сих пор тащит в себе то дерьмо, что в него залили. Наш отец… Он его гнул. Ломал.

Меня толкали из дома в дом, когда я пытался найти себя. Я не знал, кто я. Только одно было ясно: я выживу.

Я стану тем, кого нельзя будет согнуть. Ни словом. Ни криком. Ни взглядом.

Воином стану. Я сам себя выковал. Без отца. Без семьи. Только кулаки и улица.

И вот теперь... теперь у меня будет сын. Или дочь. Наш ребёнок. Тот, кого я сам вложил в этот мир. А сердце моё паникует.

Потому что я понятия не имею, как быть отцом.

Как не стать таким, как он? Как не передать этот холод? Как не сжать плечо, когда хочется удержать? Как не уронить взгляд, когда сам не справляешься?

Я ведь всё делаю через контроль. Через порядок. Через силу. А ребёнку это не нужно. Он не бизнес. Не контракт. Он — жизнь. Тёплая, мягкая, уязвимая.

Алина... она, наверное, уже всё решила. Наверное, думает, что я отстраняюсь. Что мне наплевать.

А я еду и не знаю, как ей объяснить, что впервые в жизни я не железо.

Что у меня всё дрожит внутри.

Я привык всё держать под контролем. Но она сломала этот механизм. В ней — моя слабость. И моя сила.

Я не хочу терять её.

Не хочу быть очередным мужиком, который говорил: «я рядом», а потом исчезал, как тень.Возможно, у нее таких не было, но сам факт.

Не хочу, чтобы мой ребёнок жил, не зная, кто он, и кого он должен бояться дома больше всего.

Хочу быть рядом. Хочу быть лучше. Но черт возьми, я не знаю, как.

Я свернул к дому. Подъехал к воротам, охрана сразу вышла навстречу, словно ждали сигнала.

Я кивнул.

Я всё равно поеду за ней. Как только вычищу всё это дерьмо, что начал. Закрою дела. Наведу порядок. Обезопашу.

Потому что когда она вернётся — я хочу быть другим. Не лучшим. Но тем, кто не испугается остаться. Тем, кто не убежит, не бросит, не выгонит.

Тем, кто впервые скажет: «Останься. Не бойся. Я держу». И будет иметь на это право.

Потому что я помню с чего именно все началось.

Четко помню, без прикрас.

Иногда всё, что кажется важным, выветривается, как дым.

А одно короткое воспоминание — остаётся навсегда.

Как кадр, врезанный в подкорку. Как вспышка, которая, казалось бы, должна была исчезнуть, но вместо этого запустила цепочку, от которой потом никуда не деться.

Я помню её. Помню до последней мелочи.

Тот вечер. Аукцион.

Запах дорогого лака, шика, тусклый свет, тяжёлый воздух. Мужики рядом — хищники, с грязными мыслями и ещё более грязными деньгами. Все они смотрели на девушек, как на товар. Шептались, переговаривались, ставили. Кто-то даже смеялся. Я терпеть не мог эти звуки. Но всё равно был там. Сам был покупателем, хотя скажи мне такое лет пять назад, я бы рассмеялся в лицо.

Я был там. Потому что нужно было. Потому что таким, как я, иногда нужно заходить в ад, чтобы контролировать, как в нём горят другие.

И вот тогда... её вывели на сцену.

Маленькая. Хрупкая. Голая под лампами, как на сковородке под прожекторами. Глаза огромные, — не испуганные, нет, скорее, злые. Настороженные. Но что-то в них было такое… живое, что я не мог оторваться.

Она прикрывалась руками, будто это хоть что-то могло изменить.

Как будто можно спрятать достоинство, когда тебя распяли на публике. Губы дрожали. Челюсть была сжата. И в этом дрожании — всё, что во мне оставалось человеческого, всколыхнулось.

Я не мог мимо пройти. Не мог не купить. Не мог оставить её кому-то из этих шакалов.

Сначала — да, я хотел её. Как вещь. Как победу. Как желание, которое вдруг стало острым и жгучим, как необходимость. Лебедь ведь, не безызвестна.

Но потом… потом случилось то, чего я не планировал.

Она не подчинилась.

Не прогнулась. Не стала ласковой игрушкой.

Она смотрела мне в глаза — и я в них тону, чёрт бы её побрал.

С каждым её «нет», с каждым упрямым взглядом, с каждой неосторожной фразой — я начинал терять себя.

Того нового себя, холодного, жестокого, расчетливого мудачиллу.

И вспоминал старого. Того, кто ещё мог смеяться без злобы. Кто мог поверить в то, что чувства на земле этой прогнившей еще есть.

Она вломилась в мою жизнь, как ураган. Без слов. Без обещаний.

А я… я сначала хотел сломать её. Подчинить. Доказать, что я — власть.

А потом понял, что не могу.

Потому что именно она была той, кто держал меня на грани между человеком и зверем.

Именно она — причина, по которой я снова начал чувствовать.

Я вспоминаю, как её губы дрожали. И каждый раз в голове вспыхивает вопрос: от страха? Или от ненависти? Или потому, что тогда уже что-то начиналось?

Не знаю.

Но я знаю, что с той самой сцены, с того самого взгляда — она моя. Навсегда. Даже если сам того не осознал сразу.

И теперь, когда внутри нее бьется наше с ней сердце — я боюсь, что потеряю её.

Потому что кто бы мог подумать, что один сломанный взгляд может собрать из меня настоящего.

Время покажет конечно.

А пока, а пока мне просто адски страшно, как самой трусливой девчонке из всех трусливых девчонок.