23-Раз два три

Раз два три Лена Август

Нахожусь на грани сна и пробуждения.

Голова раскалывается так, что просыпаться не хочется, но и провалиться обратно в сон не даёт.

От мучений мозг всё-таки пробуждается и начинает подгружать данные.

Ужасные кадры встают перед глазами. А озвучка вообще кошмар.

Мне это не приснилось?

Голову даже с подушки оторвать не могу. Вытягиваю левую руку, нащупываю Глеба и понимаю, что точно не приснилось.

И как мы до этого докатились?

В ушах звенят мои истеричные выкрики и его угрозы.

Или это его отчаяние? Не знаю…

Знаю только, что это сущий кошмар.

Горло неприятно саднит, лишний раз напоминая об уродстве момента.

Нет, мы вчера всё разрушили…

Он смирится, привыкнет. Должен.

У нас был уговор в самом начале не переходить грань, вчера мы её перешли, разве это не ясный сигнал для него, что это всё?

Превозмогая силы, встаю с кровати и иду умываться.

Из отражения на меня смотрит другой человек. Отёкшее, заплывшее лицо. Глаз не видно. Пчеловод какой-то…

Долго умываюсь ледяной водой, делаю охлаждающую маску, под глаза наношу сыворотку с никотиновой кислотой и выхожу.

Букет так и валяется на консоли. Беру в руки, не умер. В этом преимущество гортензий. Плетусь на кухню, обрезаю цветы, подбираю подходящую вазу.

Такие бытовые дела помогают мне как-то справляться со своими мыслями.

Проверяю телефон, Родриго писал и звонил всю ночь и утро.

Тупо перечитываю его имя на экране раз за разом и совершенно не понимаю, что делать.

Конечно, я решу этот вопрос. Мне очень больно и страшно, но с Глебом я не останусь.

Возможно, мне самой надо свыкнуться с этой мыслью и действительно его отпустить. Попрощаться с его родителями и разойтись.

Но что сказать ждущему мужчине?

Ума не приложу…

Пишу, что очень скучаю и хочу к нему, и закусываю кулак, чтобы не скулить от боли.

Мне надо что-то придумать. Срочно.

Скорее бы Ковалёвы вернулись в Москву.

— Привет! — появляется Глеб на кухне.

Тон будничный, выглядит хорошо в отличие от меня, спокойный. Будто ничего и не было.

— Привет? — Обостряю тут же.

Я зла. Понимаю, что от собственного бессилия и слабости. Но он причина, и я жажду на него выплеснуть хоть каплю своего отчаяния.

— Тонюш, — подходит и целует в макушку, поглаживает плечи, — не начинай. Всё хорошо.

Смотрю на него и не понимаю…

Он меня газлайтит так или у него действительно всё хорошо? Что-то мне подсказывает, что он действительно наивно верит, что ВСЁ ХОРОШО.

— Тебе яичницу сделать? — Спрашивает с заботой.

И вот на этом и попадается. В обычный день, естественно, он бы попросил меня приготовить. Чувствует вину.

— Нет аппетита, — ухожу в ванную.

Смываю маску, эффект есть, но я всё равно пчеловод.

Прыгаю на пятках, делаю тряску и иду в душ.

Кажется, что я провожу там целую вечность. Смываю с себя всё: и боль, и воспоминания, и чувство вины.

На трезвую голову прекрасно понимаю, что он ко мне относится, как к игрушке, которую он не хочет, чтобы у него отбирали.

Понятно же, что я больше не способна на те чувства, что были. Зачем меня держать? Почему ему всё равно было на измену? Он же сумасшедший ревнивец.

Когда-то устранил не только всех мужчин из моего окружения, но и подруг, которые, по его мнению, на меня плохо влияли.

Усмехаюсь себе в зеркало. Плохо на меня влияли…

Я самый коварный искуситель, кто на меня мог повлиять?

А вчера ему было всё равно, он меня простил. Сказал бы мне это кто-то шесть лет назад…

Сделав себе укладку, чтобы компенсировать поплывшее лицо, выхожу.

— Я на дачу еду, Алексей меня сможет отвезти или у него выходной?

— Я тебя сам отвезу. Когда надо?

Даже не препирается и ничего не выдумывает, чтобы не отпускать меня, ну надо же.

— Сейчас. Меня девочки вечером ждут.

— Ладно. Пойду собираться.

С облегчением пишу маме, что буду через три-четыре часа. Я морально готовилась к новой схватке, а всё прошло гладко.

Заезжаем в супермаркет рядом с домом и покупаем продукты, ощущение, что ничего и не было. Всё так же, как и раньше.

Я даже снова начинаю шутить и инициировать разговоры. Мысленно ругаю себя, но ничего с собой поделать не могу. Я не умею долго держать в себе негатив. Не умею долго обижаться.

Где-то читала, что это признак низкого интеллекта, ну что же поделать?

Мне так легче.

Когда мы съезжаем с МКАДа на федеральную трассу, я смотрю на проносящиеся поля, и на душе сразу становится спокойнее.

Чем дальше от Москвы, тем мне лучше.

Я полностью абстрагируюсь от Глеба и вспоминаю то чувство предвкушения от скорого прибытия на дачу.

Будто это волшебная трасса, переносящая туда, где всегда хорошо, спокойно и весело. А жизнь там полна приключений и удовольствия. Природа, семья, друзья.

Моя сила там, и я что-нибудь обязательно придумаю.

Когда подъезжаем к дому и я вижу на террасе маму без бабушки, не выдерживаю и опять реву.

Я не представляю этот дом без неё…

— Тош, ты чего? Что у вас случилось? — прижимает меня мама к себе и обеспокоенно спрашивает, настороженно наблюдая за Глебом.

— Я из-за бабушки. Про Глеба потом, — говорю полушёпотом.

Чувствую себя каким-то воробышком под маминым крылом. Хочется наябедничать ей на Глеба. Я же на своей территории и сразу ощущаю уверенность. Если бы я знала, что он будет благоразумным, это был бы финал здесь и сейчас, но я боюсь.

Глеб здоровается с мамой, я её так и не отпускаю, плачу у неё на плече.

Он нервничает, не понимает же моих чувств. Наверное, переживает, что я сейчас что-то сболтну.

— А где Саша с папой? На рыбалке? — Спрашиваешь? — ухмыляется мама. — Глеб, а вы останетесь?

— Нет, — опережаю его, не давая манёвра, и с осуждением смотрю на маму, неужели не понимает, — у Глеба дела. Он просто меня привёз.

— Ну хоть перекусите? Я для Тони сварила её любимый свекольник с галушками.

Я невероятно рада не только своему любимому супу, но и тому, что Глеб его просто ненавидит. Наверное, он единственный человек из всего моего окружения, кто попробовал это блюдо и не оценил.

— Нет, спасибо. Очень спешу, — ретируется Глеб.

Я ему благодарна за понимание. Он, наверное, думает, что мне нужно просто здесь отдохнуть и остыть, поэтому уезжает. Так-то оно так, да не так…

Отпускаю маму и иду его проводить.

— Почему ты плачешь? Что опять не так?

— Это не из-за тебя. Я бабушку вспомнила, — даже сейчас мне хочется поддержки, а вижу лишь непонимание.

— Когда ты вернёшься? — Смазывает большим пальцем слёзы с моего лица, а я отстраняюсь. Не нужно мне его ласки.

— К понедельнику, с родителями.

— Буду скучать!

Мне кажется, что по моему лицу сейчас можно читать, как по субтитрам.

— Глеб, то, что я вчера не ушла, не значит, что между нами всё по-прежнему. Не хотел меня отпускать? Хорошо. Держи оболочку. Только не притворяйся, что любишь меня. Любовью у тебя и не пахнет.

Буду его добивать. Сам уйдёт.

— Тонь! Прекращай вот эти свои темы. Я пообещал тебе всё исправить, значит, исправлю, — жёстко говорит.

Закатываю глаза и отворачиваюсь.

Тянется, чтобы меня чмокнуть, не даю. Разворачиваюсь и ухожу в дом.

Слышу, как громко хлопает дверь и машина с рёвом срывается с места. С облегчением закрываю ворота и сажусь за стол.

— Мам, ничего не спрашивай. Я не готова об этом сейчас говорить, — сразу обозначаю маме границы.

Мама показательно вздыхает и разливает красивый насыщенный бульон из бабушкиной суповницы.

Пообедав и поинтересовавшись у девочек, когда к ним можно зайти, выхожу на участок.

Обхожу каждый уголок. Проверяю каждый куст и каждое дерево. Я не была здесь год. Во Франции за этот год я была раз семь, а на своей любимой даче всего один.

Мне кажется, что даже дом на меня смотрит с осуждением, и я испытываю жуткое чувство вины.

Когда не приезжаешь, кажется, что и не скучаешь, но стоит только оказаться здесь, как сердце разрывается от тоски по упущенным моментам.

Закрываю глаза и дышу. Жадно вбираю в себя аромат жасмина, свежескошенной травы, липы и пионов. Господи… Ухожу в конец участка и выхожу на Волгу. Река уже окрашивается во все оттенки розового и сиреневого, а значит, папа с братом скоро вернутся. Сажусь на пристань и тянусь вниз потрогать воду. Как будто даже она по мне скучала, такая она мягкая, словно с кондиционером. Осматриваю все окрестности и надышаться не могу. А Глебу здесь совершенно не нравится. Я понимаю, что пока мы ездили на дачу летом и на каникулы, у него дача была в Кап-д'Ай, и поэтому ему это всё не близко, но это ещё одна принципиальная для меня вещь. Раньше я мирилась, но больше не хочу. Достаю телефон и звоню Родриго по фейстайму. Не берёт. Смотрю на время, у него уже семь часов, может, на ужин уехал. Честно говоря, чувствую небольшое облегчение. Теперь у меня есть ещё один день до объяснения. — Hola, cariño, — вздрагиваю, когда слышу родной голос из динамика. Я засмотрелась на закат и не заметила, что он ответил. — Hola, querido! — Поднимаю телефон и показываю ему вид, на фоне которого сижу.

Родриго начинает сыпать комплиментами на испанском, я понимаю только по контексту и его выражению лица, что он говорит, и улыбаюсь. Ну почему Родриго, который родился на берегу Карибского моря, жил в Тоскане и Белладжио, считает это красотой, а Глеб нет? Когда из его чувственного рта прекращается поток комплиментов, я наконец обращаю внимание на него. Весь взмыленный, потный, в одной майке стоит среди своих виноградников. Боже… Неотразим. Это даже прекраснее, чем фрак. Столько в нём сейчас жизни, какой-то первобытности. С ума сойти… От волнения начинаю теребить пуговки на своём поло.

— Чем ты занимаешься? — спрашиваю как-то слишком обольстительно для такого рядового вопроса.

— Обрываю слабые побеги, cariño.

— Сам?

— Да, это мой экспериментальный виноград. Я его никому не доверю.

— А что на тебе надето внизу? — Спрашиваю абсолютно не в тему.

Но мне необходимо увидеть его образ целиком.

Бровь Родриго игриво взмывает вверх, и он вытягивает руку дальше, показывая себя. Даже виноград возделывает в элегантных бежевых брюках…

— Моя сеньорита довольна? — Спрашивает со своей особой искушающей манерой.

— Довольна, — улыбаюсь и отчего-то смущаюсь, — это какой-то бекстейдж съёмок Дольче и Габбана. С таким рабочим и я готова возделать виноград.

Родриго улыбается. Вижу, как нагибается за инструментами и неспеша направляется в сторону дома. Почему всё через фронтальную камеру не очень, а он такой красивый. Не могу оторвать взгляда от его блестящей кожи и перекатывающихся при ходьбе мышц.

— Как у тебя дела, baby love?

Хорошо, что я ещё зависаю на нём и моё лицо сиюминутно меня не выдаёт. Стараюсь взять себя в руки.

— Всё хорошо. Перевезла вещи. Приехала к родителям. У нас День России, три выходных. С подружками увижусь.

Стараюсь звучать уверенно и вида не подавать. Мне страшно ему озвучить правду. Вдруг он не поймёт? Я же всё равно буду с ним…

— Cariño, я же вижу, что ты плакала. Вчера не отвечала. Утром не отвечала. Ты можешь со мной поделиться.

— Родриго, я обещала тебе скоро вернуться, и я вернусь. Мне надо отработать две недели. Возможно, разобраться с визой, у меня немного дней осталось для пребывания, не знаю, это сложно с Францией сейчас.

— Детка, я же сказал, что всё решу.

— Да… Но работа…

Я стараюсь свести всё к делам и очень боюсь личных вопросов. Конечно, это не ускользает от него.

— Ты поговорила с ним?

Молчу. Поднимаю на него глаза, полные боли и растерянности. Я их сама вижу в отражении телефона. Всё по мне понятно…