22-На ощупь
На Ощупь Минаева
Чёрт, примчался ко мне раньше…
Как чувствовал.
Я весь день перевозила вещи, а ему сказала, что устала от перелётов и отсыпаюсь.
И он, видимо, решил сделать сюрприз и прилететь раньше.
Подлетаю к кухонному шкафу, достаю бутылку воды и жадно осушаю её, пока он открывает дверь.
Понимаю, что это благороднее и честнее по отношению к нему, но, чёрт возьми, я не вывезу…
Выхожу в прихожую, Глеб одаривает меня своей обожающей улыбкой. Сияет весь.
Даже его бритая голова сияет так, что в ней и во лбу наши светильники отображаются.
В руках огромный букет гортензий и крафтовые пакеты нашего любимого ресторана.
— Привет! Это тебе, моя хорошая! Я так соскучился, — кладёт букет на консоль и раскрывает объятия.
Я стою как вкопанная и не могу вымолвить ни слова. Не могу сделать ни шага.
— Тонюш, ты чего? У тебя голова болит? — Спрашивает с такой заботой, что меня изнутри обдаёт кипятком.
— Нет, Глеб, — врубаю суку, — у меня ничего не болит. Я тебя не ждала, — прохожу в спальню и веду его за собой, показываю на пустые полки, — я хотела съехать, пока тебя нет.
Глеб в полном недоумении. Смотрит на мои пустые секции и на меня.
— В смысле? Я не понимаю.
— Я ухожу, Глеб. Всё кончено.
— Тонюш, у тебя ПМС что ли? Ты чего? Прикалываешься?
— Глеб, ты же прекрасно понимаешь, что нам давно было пора расстаться. Это просто привычка. У нас давно нет отношений.
— Ты ебанулась? Что ты несёшь? Ты под чем вообще? Что кончено, блядь? Какая нахуй привычка? Я люблю тебя!
Глеб звереет на глазах. От его ласкового тона не остаётся и следа.
— А я тебя не люблю. И ты меня на самом деле не любишь. Любил бы, вылечился бы. Учитывал мои потребности и желания. Давал бы мне то, что нужно мне, а не тебе. Ты забил на меня! Я, как ненужная вещь тут...
— Что? Да ты просто неблагодарная и наглая сука! Да я всё ради тебя делал. Всё, блядь! Все пляшут под твою дудку, блядь. Даже мой батя! Всё ради тебя делает! Охуевшая просто. Всё ей мало.
Больно до жути… Потому что правда. Отчасти правда. Но и вокруг него все пляшут. И он эгоист не меньший.
Решаю, что нет смысла себя оправдывать и играть в благородную. Дружить мы всё равно не будем. Надо дожать. И всё.
— Ну вот и отлично, найдёшь себе благодарную и хорошую! Жених ты завидный, даже не заметишь моего отсутствия!
Хватаю чемодан и, не смотря на него, выхожу из спальни.
Слышу, как он бьёт что-то. Вздрагиваю, но не оборачиваюсь.
Сажусь на пуф, быстро обуваюсь, беру сумку и пытаюсь найти телефон. Чёрт, на кухне.
Из спальни доносятся глухие звуки и бесконечное «Блядь»
Возвращаюсь быстро на кухню, беру телефон и бегу в прихожую.
Вылетает Глеб и хватает меня в проходе.
— Тоня, любимая, я клянусь тебе, я всё сделаю! Вылечусь! Не уходи! Всё будет как раньше! Нет, лучше! Обещаю!
Глеб вжимает меня в стену, падает на колени и утыкается головой мне в живот. Тяжело дышит. Целует сквозь ткань.
Я часто слышала, что когда бывшие возлюбленные падают на колени, умоляют не бросать и якобы унижаются, вызывают у бросающих чувство брезгливости и жалости к ним.
Я не знаю, какое они чувство брезгливости испытывают к любящему или пусть зависимому человеку, я брезгаю сейчас лишь собой.
Я прекрасно осознаю, что Глеб меня любит. Да, из-за каких-то своих тараканов он забил на физиологию. Комплексы это или что, мне неведомо, но любит же.
И если у меня близкие отношения с семьёй, с друзьями, то у Глеба близкие отношения только со мной.
Я его единственный близкий. Единственный человек, которого он подпустил к себе по-настоящему, а теперь он остаётся один.
Но что я могу поделать…
Я только могу заставить себя ненавидеть. Так будет легче…
— Глеб, ничего как раньше не будет. Ты мне уже как брат, а я всю эту неделю трахалась с другим.
Глеб отрывает от меня голову и смотрит так, что я умереть готова. Сколько боли в его небесно-голубых глазах.
Я себя сейчас ненавижу. Самая мерзкая тварь на земле просто. Уродина, скрывающаяся за ангельским лицом.
— Да, Глеб. Я не слезала с его члена, — говорю наверное самую обидную для любого мужчины вещь, — с чёрного огромного члена. Восполнила весь свой недотрах. И первым же рейсом полечу трахаться дальше.
Всё. Пути назад нет...
— Нет! Нет! Тоня, — Глеб упирает голову мне снова в живот, обдаёт горячим дыханием и содрогается. Инстинктивно обнимаю его голову и чувствую, как моя рубашка становится мокрой от его слёз. С каждой секундой всё мокрее и мокрее. — Мне плевать! Я сам виноват! Я тебя прощаю! Это ерунда! Все ошибаются. Мы это переживём. Я люблю тебя, а ты любишь меня.
— Нет, Глеб! — Уже вою от боли.
— Да, Тонюш, да. У всех бывают трудности. Я тебя люблю. Люблю. Люблю. Обещаю, всё будет хорошо.
Мой живот уже насквозь мокрый. Осознаю, что я уже и сама задыхаюсь и захлёбываюсь от слёз.
Голова раскалывается, и я съезжаю на пол.
Глеб кладёт голову мне на ноги и рыдает. А я рыдаю вместе с ним.
Я не знаю, сколько проходит времени. Уже светло. Наступило утро.
— Бусь, прости меня, я не изменяла тебе. Я наврала, чтобы ты меня возненавидел. Прости, пожалуйста. Ты не заслужил. Прости, — шепчу, содрогаясь от рыданий.
Тело Глеба начинает содрогаться больше.
— Я знаю, любимая, знаю, — произносит отрывисто. С надрывом.
— Глеб, отпусти меня, пожалуйста! Я тебя очень люблю, ты меня сейчас на куски рвёшь, но это не любовь к мужчине. Я так не могу. Бусь, пожалуйста, — умоляю его сквозь свои и его рыдания.
— Нет! Нет! Тоня! Ты смысл моей жизни! Если ты уйдёшь, я покончу с собой. Мне без тебя ничего не надо! Я без тебя жить не буду! Ты меня убьёшь!
Перед глазами стоят его родители, которых я так беззмерно люблю и уважаю. Разве я могу причинить им боль...
Проносится вся наша жизнь. Глеб такой талантливый и трогательный. И застывает перед глазами образ неживого Глеба. Стеклянных голубых глаз.
А он всё твердит, не прекращая, что без меня он жить не будет.
Жалость, страх и раскаяние сменяются гневом. — Глеб! Блядь! Замолчи!
Я вхожу в ярость. Самая низкая манипуляция!
Ненавижу! Но как же страшно проверить…
Я беспорядочно колочу его, кричу, ору, задыхаюсь.
Выдыхаюсь и от судорог лишь постанываю, как раненый зверь, и жадно хватаю воздух.
— Тонюш, — Глеб перехватывает мои запястья и вжимает в себя, — у тебя истерика. Подожди, подожди. Дыши. Дыши. Тоня, любимая, успокойся. Сейчас я дам тебе воды, успокойся. Всё хорошо. Слышишь? Хорошо!
Я сижу на полу и методично стукаюсь затылком о стену. Я всё осознаю.
Возможно, моё тело и в истерике. А разум нет.
Разум холодно работает и уничижительно себя оценивает. Слабая. Сдалась. Не смогла. Предала себя. Предала Родриго. Не хватило духу…
Я никогда себя не прощу, если с Глебом что-то случится…
Он отпаивает меня водой, а потом наливает какую-то настойку.
На часах уже восемь утра. Всю ночь это длится…
Мама звонит. Они на дачу уезжают, и я должна была поехать с ними.
Пишу сообщение, что раскалывается голова и поеду сама позже.
Я сдалась. Истерики нет. Чувств нет. Эмоций нет.
И я понимаю, что никуда уже не уйду.
Встаю, достаю пачку крепких французских сигарет и иду на балкон.
— Ты что, куришь опять?
— Как видишь…
Протягиваю сигарету Глебу. Смотрю на него и понять не могу свои чувства к нему.
Как же сложно…
Как люди уходят? Для меня это миссия оказалась невозможной.
Голова квадратная. От никотина становится ещё хуже.
Казалось бы, открой дверь и выйди. Не могу. Как будто я уйду и убью нас двумя выстрелами.
Я настолько обессилена, что чувствую, как начинаю проваливаться в сон, прямо на козетке, стоящей на лоджии.
Слышу, как Глеб опускает жалюзи на панорамных окнах, погружая помещение в темноту.
Чувствую, как под голову ложится подушка, а меня укрывает одеяло. Ненавижу его за эту заботу. Ненавижу себя за слабость и трусость.