Глава 10

За камеры наблюдения отвечает молоденький мальчишка, запертый в крохотном кабинете, уставленном мониторами. Наверное, он очень умный, по крайней мере, смотрит на меня понимающе и кивает так сосредоточенно, словно у него в голове работает процессор.

– К сожалению, мне нужно письменное разрешение на просмотр видео, – мотает он головой, выслушав мою просьбу о помощи. – Разрешение должно поступить от вашего непосредственного руководителя.

Ага, представляю, как прошу Давыдова позвонить этому мальчику, потому что я, краса неземная, посеяла важную флэш-карту. Мне даже увольняться не придется. Заживо похоронят, и дело с концом.

– Хорошо, не показывайте видео мне. Просто посмотрите его сами и скажите, кто входил.

– Не могу. Это конфиденциальная информация.

Да почему?! Я же прошу его посмотреть не камеру в женском туалете (я вообще надеюсь, что в женском туалете нет камер), а в приемной генерального директора.

– Ладно, подождите минутку, – я набираю телефон Давыдова и, дождавшись его напряженного «слушаю», коротко прошу: – Пожалуйста, позвони… – смотрю на парнишку, и тот тычет пальцем во внутренний номер, – по номеру четыре-четыре-семь и дай разрешение на просмотр камер безопасности. Потом объясню!

– М-м-м, очень подробно. Будет сделано, – не сопротивляется Давыдов.

Спустя секунду на столе у мальчика начинает звонить старый, еще проводной телефон.

– Да? – спрашивает он. – Повторите еще раз вашу должность. Так, а как вы докажете, что вы генеральный директор? Я тоже могу звонить людям и называться директором.

Мне кажется, в этот момент у Давыдова отпадает челюсть, пробивает пол и рушится прямо на голову мальчику.

– Мне нужно личное подтверждение от моего начальника… – он вслушивается в ответ и устало добавляет: – Нет, от президента подтверждения не требуется. Хорошо, жду.

Я смотрю на него с умилением. Ему премию надо выписать – за ответственный подход к работе. Когда телефон звонит вновь, определенно мой самый любимый сотрудник берет трубку и не произносит ни слова, лишь кивает.

– Разрешение дано, – оповещает он меня минутой погодя. – Сейчас найдем. Так. Так. Так. Вот. Так. Хм. Тут в камере сбой какой-то, – закусывает губу мальчик. – Странно, у нас хорошие камеры, обычно с ними такого не случается.

– В смысле, сбой? – спрашиваю я, чувствуя, как кровь отливает от щек куда-то в область нижних девяносто.

Переваливаюсь через монитор и смотрю на серые помехи во весь экран. Безнадежные такие, кричащие: «Маша, тебе кранты».

– То ли оборудование накрылось, то ли кто-то специально сломал.

– А у кого есть доступ к камерам?

– Ни у кого, – удивленно таращится он. – В том-то и дело. Смотрите, вот тут камеры ещё работают, – на экране появляюсь я сама, складывающая конвертик из заявления. – А вот тут уже – ничего.

Ну и как это объяснить? Стечение обстоятельств? Случайность?

Кажется, мне всё-таки придется объясняться перед Давыдовым.

***

Я залетаю в его кабинет и запираю дверь на замок. Решительно, без единого слова. Влад поднимает голову и смотрит на меня с непониманием, даже тревогой. Его стол завален бумагами, и впервые я вижу, что Давыдов не расслабленно полулежит в кресле, а напряжен и погружен в работу.

А тут я… со своими проблемами…

– Что случилось, Маш?

– Флэшка исчезла, – отвечаю, а у самой голос дрожит.

Мне приходится объясниться и про увольнение, и про конверт из заявления, и про флэш-карту, спрятанную внутри. Влад слушает молча. Ни единый мускул на его лице не дрогнул за время моей увлекательной истории, но он непривычно сосредоточен.

– Твой вердикт? – вопрошаю, а у самой мелькает дурацкая мысль: «Хотела уволиться – теперь он точно тебя уволит».

– Ну, хорошая новость в том, что в компании есть крыса, а значит, это не плод моих фантазий, – оптимистично заявляет Давыдов, но чувствуется, что радость его насквозь фальшивая. – Плохая – мы потеряли все файлы, причем многие из них хранились в единственном экземпляре.

– Не потеряли, – уныло подаю голос. – Я перенесла их на ноутбук. У меня связь с флэшкой постоянно пропадала… я решила, так проще будет.

Давыдов чуть склоняет голову и долго-долго сканирует меня взглядом человека, который не научен контактировать со всякими неожиданностями вроде Маши Сергеенко, что качает секретные документы прямо на домашний компьютер.

– Ты – сокровище, – хмыкает Влад. – Постарайся случайно не уничтожить ноут, пока мы не скопировали файлы.

– Постараюсь. Ты зол, да?

– Правильнее сказать: растерян. Маш, я не привык к… – он думает над формулировкой, – подобным ситуациям. В бизнесе бывает всякое, но из-под носа вещи у меня ещё не воровали.

– Это я виновата…

Влад устало качает головой.

– Конечно, было бы лучше отдать заявление лично мне в руки, но кто ж знал, что так сложится. Забей. Тут нет твоей вины, ты не могла знать, что флэшку заберут. Увольняться-то не передумала?

– Не-а. Нам не ужиться рядом, Давыдов. Мы с тобой как два драчливых мартовских кота.

– У меня другие ассоциации по этому поводу, – хмыкает он.

– Не смешно. Что на тебя нашло? Ты же всегда был… другой. Спокойный, выдержанный.

Он пожимает плечами.

– Маш, ты же сама видишь, что меня из стороны в сторону мотает. – Давыдов поднимается, обходит стол и неспешно приближается ко мне, не разрывая зрительного контакта. – Если бы я мог себе поставить диагноз, то непременно поставил бы. Не знаю, меня к тебе тянет. И меня это пугает. Я не люблю все эти эмоции, ты же сама знаешь.

– Вот ты сейчас не помогаешь, – бурчу. – Мы уже обсуждали, что твои откровения излишни.

– Знаю, что не помогаю, – выдыхает сквозь сведенные зубы. – Послушай. Давай попробуем опять? Встречаться, жить вместе. Не знаю, что хочешь…

Мамочки, я мечтала об этом фразе столько бессонных ночей. Я обсасывала её как кость, я продумывала разные варианты. От моего насмешливого отказа («нет, Давыдов, иди-ка ты лесом») до безоговорочного согласия («Да! Да! Да!»)

А теперь, когда фраза случилась, стою как в воду опущенная, смотрю на мужчину мечты, которого не смогла позабыть, и понимаю: мне страшно. Страшно, что сказка наша закончится очередным провалом, потому что в жизни не бывает долго и счастливо. Либо долго, либо счастливо – без сказочного «всё включено». Страшно согласиться – и вляпаться в очередную историю с плохим концом. Отказаться тоже страшно – потому что буду корить себя остаток дней.

Мы с ним как на американских горках, носимся туда-сюда, вверх-вниз, закручиваемся на виражах и в мертвых петлях. Только горка эта ведет обратно к началу, у неё нет конца.

– Вот зачем ты так поступаешь со мной? – Я несильно ударяю Давыдова в грудь кулаком. – Я не хочу решать за нас обоих. У нас был шанс, но мы его удачно проворонили. Значит, неспроста. Значит, нам противопоказано быть вместе. Понимаешь? Люди не меняются. Ты не изменишься, я не изменюсь. И мы…

Он пытается прижать меня к себе, но я вырываюсь. Качаю головой, часто-часто, и отбегаю к двери. Забываю, что она заперта, а потому несколько раз бессильно дергаю.

Нельзя. Нельзя забываться. Нельзя оставаться наедине. Нельзя давать слабину… хоть и хочется.

– Прости за флэшку, – говорю напоследок и всё-таки вырываюсь наружу.

Я – худший работник на свете. Если есть доска почета с фотографиями лучших, то для меня нужно придумать доску позора. Всю такую черную, кривую-косую, с самой плохой моей фотографией.

Вот чем я занимаюсь на работе?

Только ругаюсь – либо целуюсь – с шефом. Настоящий сюжет для какого-нибудь кинофильма категории «восемнадцать плюс».

Остаток дня я пытаюсь заниматься по-настоящему полезными вещами, но мысли возвращаются к словам Давыдова. Я думаю. Думаю. Думаю. Начинаю ошибаться, подмахиваю подпись, не глядя в документы.

Нет, так нельзя. Это не работа, а вредительство.

Можно я уйду пораньше? Голова адски болит

Ну, ты же увольняешься. Как я могу тебе запретить

Ха-ха, очень смешно.

Я прощаюсь с Катенькой и пытаюсь сбежать, пока у последней не нашлись какие-нибудь неотложные дела. Я уже убедилась: мне в секретари досталась настоящая акула. В хорошем смысле слова. Она сгрызет тебя заживо, но заставит выполнить все намеченные цели.

Вот и сейчас…

– Подпишите парочку документов! – Катя преграждает мне пути к отступлению. – Очень-очень срочные! До завтра не подождут! Я только собиралась их вам отдать.

Черт. Не повезло.

Следующие полчаса у меня немеет рука при подписании кипы бумаг. Я фырчу и подозрительно кошусь на безмятежную секретаршу. Ну-ну, «парочка документов». Их, может, и парочка, но в одном, например, под сотню листов.

– Спасибо, Мария Олеговна. Хорошего вам дня, – улыбается Катенька, сцапав бумаги.

На неё невозможно злиться. Что она плохого сделала? Работу качественно выполняет? За растяпой-начальником следит?

Ладно, самое время расслабиться. Хоть немного.

Пока поднимаюсь по лестнице, мечтаю, как завалюсь в ванну и буду отмокать там до состояния скукожившегося банана. Обязательно с пеной…

А потом ещё раз просмотрю документы с флэшки и подумаю, как быть дальше.

Входная дверь оказывается открыта. Хм, странно. Я, конечно, та ещё растяпа, но дверь закрывать научена.

Странное чувство начинает глодать под ребрами.

Я вхожу в квартиру и вижу, как коридор наполняется черным, непроглядным дымом. Дышать становится тяжело.

«Пожар», – проносится удивительно спокойная мысль, а затем я с ужасом вздыхаю.

Надо спасать кошку!

***

Мы с офигевшей Маруськой, загнанной в переноску, целехоньким ноутбуком, закинутым в пакет, и дамской сумочкой сидим на лавочке перед подъездом. Квартиру тушили недолго, но мне казалось, что вечно. Пожарные носились туда-сюда. Соседи повыскакивали на улицу.

Я пытаюсь осмыслить происходящее.

Всё сгорело?

Или не всё?

Что делать дальше? Куда деваться?

Мысли удивительно четкие, нет ни паники, ни слез. Я просто анализирую ситуацию. Мой дом уничтожен, и мне нужно где-то переночевать.

Можно, конечно, поехать к родителям, но маму с папой инфаркт схватит, если они узнают про пожар. Нет уж. Не буду их пугать раньше времени. Для начала надо оценить масштаб бедствия и попытаться восстановить квартиру. Родители бывают у меня редко, приедут через год – только порадуются ремонту.

Податься к Оле? Неплохая идея. У подруги большой кухонный уголок. Но она не берет трубку и не читает мои сообщения. Всё ещё обижена за тот наш разговор или чем-то занята.

Вариантов, к сожалению, не остается.

– Давыдов, мне негде ночевать…

– В смысле?

– У меня сгорела квартира, – я поднимаю голову и смотрю на темное окно. – Совсем сгорела. Я, конечно, могу найти отель, но телефон почти разряжен. А ещё кошка… и я… все мои вещи… мамочки…

Внезапно меня прорывает. Всё. Конец. Рассудительная Маша кончается. Я рыдаю громко, навзрыд, не сдерживаясь и не пытаясь сохранить лицо. Меня всю трясет, я лихорадочно соображаю, как дальше жить. Да никак. Моя одежда, мои документы, мои любимые безделушки, мягкие игрушки. Пингвин косоглазый, опять же!

– Жди меня, – коротко отвечает Влад. – Скоро буду.

Он бросает трубку, даже не пожалев меня толком, а я не могу успокоиться. Всё реву и реву. Кто-то из соседок выносит мне успокоительные капли, жутко воняющие валерьяной (кошку начинает штырить от одного только запаха), но я отрицательно мотаю головой.

– Заходи ко мне, – квохчет баба Нина, соседка с пятого этажа. – Чайком напою, грибочками малосольными накормлю. Ну, чего ревешь-то, бедолага? Сама жива, животина жива. Радоваться надо.

– Небось сама поджог и устроила, – громким шепотком предполагает её подружка, баба Катя, которая, по её заверениям, знавала самого Сталина. – Это ж дело такое… уснула с непотушенной сига…

– Да замолчи ты! – шикает баба Нина. – Видишь же, что не спала она. Вон, в рабочей одежде сидит.

– Так пришла и спать завалилась сразу же!

Я перестаю их слушать. Кошка катается по переноске и вопит что-то на своем, кошачьем одуревшем языке. У неё определенно приход от валерьянки. А мне-то что делать?

Меня о чем-то спрашивают, мне что-то говорят. Пожарные уезжают, а я понимаю, что нужно вернуться в квартиру.

Не могу. Физически больно туда идти.

– Ты как? – на плечо ложится тяжелая ладонь, и я поднимаю заплаканное лицо.

Давыдов нависает надо мной и смотрит так сосредоточенно, что мне хочется разрыдаться по второму кругу. Скажем так, на бис, по заявкам зрителей.

– Н-нормально… надо в квартиру сходить, а я не могу…

Он накидывает мне на плечи пиджак, пропахший горькой туалетной водой, и выслушивает мои бредни про новый стеллаж, недавно купленный на распродаже, про косметику и утерянного навсегда пингвина.

– Я куплю тебе нового, – заявляет безапелляционно.

– Такого больше нет… он был особенный… у него глаз косил…

– Маш, я куплю тебе пингвина и собственноручно скошу ему глаз. Перестань. Схожу оценю масштаб бедствия, – говорит Влад решительно. – Будь тут.

Мне остается только ждать. Мне и кошке, обалдевшей от происходящего настолько, что у нее не остается сил даже не вопли. Мы просто сидим и пялимся друг на друга глазами, в которых читается вся бренность мироздания.

Я жду. Жду. Жду…

Соседки разошлись, только особо упорная с первого этажа продолжает бурчать на тему несознательной молодежи.

Влад возвращается через несколько минут, насквозь пропахший гарью. Я чувствую этот запах, и меня начинает колбасить. Страх вновь накатывает, захлестнув с головой. Дышать становится трудно.

– Скажи что-нибудь хорошее.

– Спальня сгорела почти полностью, коридор тоже в плачевном состоянии, – перечисляет Давыдов радостным тоном. – Но! Ванна с туалетом почти не пострадали, все твои баночки целы и невредимы. Кухню нужно почистить. Да всё нормально. Это поправимо. Двери я закрыл. А, вот, держи. Лежал в коридоре, ждал.

Он протягивает мне почерневшего, но целехонького пингвина. Видимо, его загнала в коридор Маруська. Я обнимаю пингвина и начинаю глупо улыбаться. Пингвин смотрит на меня одним глазом – вторым он смотрит на Влада – и вроде бы тоже улыбается. Всё не так уж плохо. Комнату можно восстановить.

– Ты вытащила ноутбук? – Давыдов кивает на пакет.

– Д-да… машинально…

Пока я отлавливала кошку, забившуюся под шкаф, то увидела ноут. Он лежал под кроватью – я всегда запихиваю его туда ночью, чтобы случайно не наступить в потемках.

Ну и схватила заодно, вообще не соображая, что творю. Кошку тоже отловила, за хвост пихнула в переноску, чтоб эта дурында не свинтила в закат. Потом выбежала на улицу и долго кашляла, понимая, что чудом не потеряла сознание, наглотавшись дыма.

Как будто все имеющиеся силы аккумулировала, чтобы спастись.

– Я раньше времени ушла с работы и поэтому успела, – произношу, сама испугавшись своих догадок. – Если бы чуть-чуть позже вернулась, всё бы сгорело. Маруська… вся информация…

С ужасом гляжу на кошку, мирно спящую в переноске. Представить не могу, чем всё могло кончиться.

Кошмар.

– Маш, а ты не думаешь…

Он не заканчивает фразу, но я начинаю догадываться. Стремительно. И от этой догадки, ещё не произнесенной вслух, становится только страшнее. Потому что пожар из-за плохой проводки – это одно, это не так дико, как…

Давыдов берет переноску и говорит:

– Поехали ко мне.

– Не стоит. Я буду благодарна, если ты найдешь мне какой-нибудь отель.

– Моя квартира – лучший отель. Практически система «всё включено», только «всё выключено», потому что у меня дома нет даже хлеба. Не спорь, Маша. Я не в настроении пререкаться.

Мне остается только кивнуть, взять оставшиеся вещи и, не отпуская пингвина, поползти к машине Давыдова. В полном молчании. Потому что слов попросту не остается.