Глава 50

Вадим

В Питер мы прилетели поздним утром. Водитель встретил нас у трапа, летнее небо практически не хмурилось, мои девочки тоже улыбались, а я чувствовал себя счастливым. Но счастье у меня хрупкое и прозрачное, как тонкий хрусталь. Как сон. Как мечта. Я буду оберегать его. Так, как не делал раньше. Тогда не уберег, больше такой ошибки не совершу. Пусть оно у меня совсем маленькое: Катя всего лишь пригласила поехать с ними в Пушкин. Отпраздновать день рождения вместе. С робкой улыбкой приняла от меня огромный букет любимой сирени. Мы с ней пока только за руки держались, но для меня и это много: раньше Катя вырывала ладонь.

– Сразу поедем, или погуляем по городу?

– Я уже кушать хочу, – объявила Ника. – И можно сходить в парк аттракционов какой-нибудь.

– Сегодня, вообще-то, у мамы день рождения, – заметил, поглядывая на Катю. Задумчивую и романтичную. У нее так часто, быстро и совершенно непредсказуемо менялось настроение, что я терялся: от деятельной бизнес-леди, которая лично решала проблемы с поломкой вентиляции на одном из производств на высоте десять тысяч метров, до загадочной тургеневской девушки, не отрывавшей бархатных глаз от иллюминатора.

– Мама тоже хочет. Правда, мам? – ластилась Ника, когда сели в машину.

– Давайте, погуляем, – согласилась Катя. – Я сто лет на Невском не была.

Желание именинницы и дочери – для меня двойной закон. Правда, после трех часов на качелях-каруселях, последующего похода в цирк, прогулки на речном трамвае, Катя была уже не так бодра. Вообще, у кого день рождения?! Мы желания Вероники Вадимовна выполняли! Катя потакала ей дико.

– Помнишь, смотрели развод мостов на Адмиралтейской? – неожиданно вспомнила она в мерной тишине салона. Мы ехали в Пушкин. Ника задремала по дороге, несмотря на заявления, что спать вообще не будет – белые ночи!

– Помню, – ответил я. – Мы еще все бары на Думской обошли.

Мы были молоды, безумно влюблены, но уже женаты и родители. Веронике был год: ее оставили на бабушку, и поехали заново учиться пить и тусоваться. Я увез Катю в Питер, где мы провели незабываемые выходные: секс, громкий секс, очень громкий секс.

Машина плавно остановилась у высоких ажурных ворот. Катя достала из сумочки пульт и открыла их.

– Подъем, – скомандовала, и Ника нехотя вылезла.

Дом мягко светился, встречая свою хозяйку. Катя сняла его с сигнализации и сразу задала новый код – до следующего визита.

– Пап, а мы пойдем на озеро? – зевнув, оживилась Вероничка.

– Уже поздно: зубы чистить и спать.

– Ну, мам! Светло же!

– Дочь, – я закинул руку ей на плечи, – давай отдыхать. Мама устала. И я.

Ника смекнула быстро и помчалась на верхнюю галерею, в сторону спален.

– Кать, – поймал теплую ладонь, предварительно поставив чемоданы, – жду на нашем месте.

Она сдержанно кивнула. Я выдохнул. Значит, ночь только начинается. Теперь взрослые будут праздновать.

Я спустился и сразу отправился на кухню. Служба по подбору персонала прекрасно отрабатывала свои деньги. В доме чисто, свежо, в холодильнике еда. Перед приездом мы всегда пользовались их услугами. Хочется ведь приехать в чистый, теплый, уютный дом. К сожалению, как началась школа у Ники, мы стали реже сюда наведываться. А после развода – я вообще ни разу не был. Дом больше не мой. Теперь только по приглашению.

Я взял бутылку розового молодого «Божоле», упаковку прошутто и нашел красивую картонную коробочку с пирожным – мой личный заказ. Свечу купил. Подарок, конечно, тоже со мной.

Воздух был свежим, влажным, наполненный сладостным ароматом молодой травы. Я руками стиснул перила на крыльце, оглядывая широкий двор. Пушкин был стилизован под старорусский терем. Точнее, он был таким задуман и построен еще в 1897 году. Чудом пережил революцию, Великую отечественную, выстоял при советской власти. Внутреннее убранство – смесь охотничьего дома, сруба и комфортного шик-модерна. А фасады бережно реставрировались, с упором на сохранность исторической ценности. Кстати, с генеалогическим древом Полонских было примерно так же: при любой власти голову умудрялись сохранить, подстраиваясь под верную повестку. Поэтому, наверное, до сих пор при деньгах и в правящих кругах.

Я подошел к бане и взял подготовленные березовые брусочки. За домом была роскошная беседка с камином в виде русской печи. Это наше любимое место: интимный полумрак, треск дров с легким дымком, белые ночи, нежные, но с легкой перчинкой прохлады.

– Хорошо здесь, – произнесла Катя, поднимаясь по ступенькам. Я уже ждал. В шелковом длинном платье жемчужного цвета с тонкой узорчатой шалью на плечах, волосы густой волной прекрасное лицо обрамляли, глаза сверкали, губы подрагивали в робкой улыбке. Разве можно стать еще красивее? Кате удивительным образом это удавалось!

– С днем рождения, любимая, – я открыл бархатный футляр – надеюсь, примет.

– Очень красивое, – осторожно произнесла, пальчиками пробежавшись по ярким рубинам в обрамлении сверкающих бриллиантов. Дядя Женя постарался: получилось под стать имениннице – невероятно! Колье в форме солнца, лучи которого венчали каплевидные, ярко-красные, удивительной чистоты рубины.

– Позволишь? – спросил, взвесив украшение в руке. Катя подняла густую копну волос, а я, сдерживая желание поцеловать ангельские крылья на тонкой шее, застегнул ожерелье. – Загадывай желание, – и зажег свечу. Катя несколько секунд стояла, опустив ресницы, затем задула. – Ой! – тихо ахнула. – Пинается.

У меня защемило в груди. В этом столько нежности, близости, сокровенности, такой естественной потребности быть рядом – касаться, поддерживать, боготворить, – только вот мы с Мальвиной не проводили это волшебное время вместе.

– Можно? – тихо шепнул, дотронувшись до руки на животе. Катя едва заметно кивнула.

Я осторожно приложил ладонь к гладкому шелку, медленно обвел по кругу прилично округлившийся животик. Не сразу ощутил движение, пока Мальвина не накрыла мою руку, прижимая к тому самому месту.

– Чувствую, ночью мне спать больше не придется, – пошутила она. – Сначала тошнота, теперь активничает после полуночи.

Если бы я был рядом, то точно никакого сна. Меня и сейчас трясло от напряжения и, увы, не только от отцовского умиления. Плотские желания терзали. Чем ближе к Кате, тем больше прет. Запах, вкус… Не выдержал, потерся щекой о светлую макушку, лбом прижался.

– Любимая, соскучился так… – и прихватил нижнюю губу, языком провел, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься, не съесть ее целиком. Во мне буря бушевала, страсть наружу рвалась. Прятал я ее долго, но не могу больше: рука сама к упругой груди поднялась. Я огладил ее нежно и сжал со стоном, когда Катя за шею обняла и кончиком языка по моим губам пробежалась. Она тоже горела, дрожала вся. Изголодались мы, истосковались в одиночестве.

– Вадим, – судорожно ртом воздух схватила и руками в грудь мне уперлась, притормаживая, – дай мне минуту.

Я присел в кресло и осторожно усадил на колени Катю. Она не отталкивала, не убегала, как прежде. Значит, моя близость приятна ей? Не противен больше? Секс – это другое. Это не про настоящее и родное. Это чистая физиология. Те два раза, что у нас были – телу хорошо сделали, но этого мало. У нас всегда больше было, чем физика и химия. Возможно, будет снова?..

– Я много думала: о себе, о тебе, о любви, о прощении. Что сильнее… Что важнее…

Я замер, чутко прислушиваясь к интонациям.

– Вадим, я не уверена, что мы сможем уже завтра начать жить вместе, словно ничего не было. – Она очень медленно и осторожно подбирала слова, себя слушала. – Но мы можем попробовать стать близкими. Мне сложно снова довериться тебе, – покачала головой, пряча лицо в светлых волосах. – Я не вынесу, если…

– Никаких «если». Клянусь, никаких, Мальвина, – и убрал белоснежный водопад, чтобы могла по моим глазами читать. Я усвоил урок. Никогда больше не обижу свою родную девочку. – Кать, я…

– Послушай, – мягко прервала. – Я хотела бы попробовать, если ты тоже хочешь. Если готов. Ведь как раньше, может уже никогда не быть.

– Я знаю и не жду этого, но верю, что нам может быть даже лучше. По-другому лучше.

Я поймал ее взгляд и скользнул рукой по гладкому бедру. Безошибочно в складках роскошного платья отыскал бархатную кожу. Поднялся вверх, не отрывая глаз от красивого лица напротив, чутко улавливая перемены: сбившееся дыхание, дрожащие ресниц, хмель в глазах. Я никогда не был так деликатен и осторожен с ней, не боялся спугнуть, потому что Катя всегда была моей женщиной: под стать мне и отвечала взаимностью на мою страсть. Сейчас я завоевываю доверие ее души и тела. Они у нее прочно связаны.

– Так хорошо? – шепнул, лаская через тонкое кружево трусиков. У меня ствол так и просился на волю, болезненно таранил болты на джинсах. – А так? – после судорожного вздоха, подцепил ткань и прошелся по мокрым нижним губкам. Теперь мне сглатывать пришлось: Катя соками истекала, такая горячая, тугая, а мне нужно быть бережным и нежным. Терпение, нужно набраться терпения. Ноги за спину не закинешь и не возьмешь, сдвинув кружевную полоску – положение не то.

– Пойдем в дом… – выдохнул между поцелуями. – Прохладно уже.

Нет, не свежая ночь гнала меня в спальню, а порочное желание обладать этой женщиной. Всю ее в себя впитать. Любить до изнеможения. Если бы зависело от меня, то из кровати не выпустил бы до китайской пасхи, которой быть не может в принципе.

Я прижался к ней сзади, пахом потерся, чтобы чувствовала, как крышу мне сносит. От нее единственной. Бретельки вниз потянул, а сам медленно языком собирал ее вкус – Катя обожала, когда шею ласкают, медленно и долго. Млела, влагой истекала.

– Ощущение, что в первый раз перед тобой раздетая… – шепнула Катя, смущенно волосами грудь прикрыв. Зря, очень зря. Она у нее фантастическая!

Мы давно не занимались любовью. То, что было после развода – это злой, отчаянный секс: когда хочешь убить и быть убитым. Сегодня все по-другому.

– Не закрывайся от меня, моя Мальвина.

Я стянул поло, затем убрал длинные волосы назад. Она была прекрасна в своей неповторимой, женственной красоте. Сногсшибательно удивительной. Нереальная женщина. Моя.

– Катя… – я пальцами обвел потемневшие чувствительные соски – она губу прикусила эротично. Груди потяжелели, налились, живот округлился очень прилично, а бедра и ноги остались такими же стройными, бесконечно длинными. Катя всегда была поразительной красавицей, но в беременность ее природа одаривала неземной прелестью. Она даже пахла, как сочный спелый персик, а я как завороженный на этот запах шел. Кончить могу, даже члена не достав.

– Иди сюда, – игриво поманила Катя, заметив, что у меня уже слюна текла. Знала меня, лиса. Дразнить теперь будет.

Она нарочито медленно расстегнула ремень, болты и спустила джинсы. У меня все последние месяцы перманентный стояк: член вздыбленный, разрывался от дикого сладострастия, головка набухла – ласки просит, надоели ей мои мозолистые лапы.

Катя мошонку тяжелую сжала, вниз потянула, а губами пухлыми конец в себя приняла. Это было выстрелом в упор. Меня затопило острым наслаждением, так, что тормоза слетели, и я, зарывшись пальцами в волосах, качнулся вперед – весь хотел в мягком тепле оказаться.

– Кать, я не смогу долго, – хрипло признался, ощущая, как по стволу сперва поднимается, медом омывает меня. – Кать… – я оторвал ее от себя, выдыхая пар, которые из ушей скоро повалит.

Мягко толкнул на спину и устроился между ног, подрагивающей головкой лоно влажное обвел. Розовая плоть раскрылась мне навстречу, кнопка зажигания напряженно пульсировала, и я нажал на нее. Катя поползла на меня, с томными стонами смазанный соками ствол встречала. Это была изощренная пытка для моего самообладания: хотелось резко войти, сверху навалиться и целовать сладкие губы, пока вместе не кончим. Нельзя. Нам есть о ком думать помимо друг друга.

– Ах… – простонала Мальвина моя, и я сорвался: протаранил вход и практически сразу захлебнулся сумасшедшим оргазмом. Упругие стенки, горячо, влажно – у меня не было шансов выстоять, только в ней себя оставлять. Ничего, ночь долгая, светлая, а во мне еще много сил.

– Кать, – я поцеловал мокрые прядки на виске, сзади обнимая ее, – выходи за меня?

– Полонский, это, по-твоему, не торопиться?

Не знаю, почему, но мне всегда было важно, чтобы Катя моей была по закону: перед государством, людьми, богом. Венчались мы тоже по моей инициативе. Наверное, на подсознательном уровне боялся потерять, а так вроде моя, даже бумажка подтверждающая есть. Боялся, что недостойным могу оказаться, что уйдет. Подстраховывался, да не там. От своей блядской низости таблетку нужно было выпить.

Я стиснул ее в объятиях: ногами и руками, чтобы ближе быть, ни миллиметра раздельно.

– Тем более по залету. Снова, – добавила она.

– Давай по любви? – довольно улыбнулся я.

Катя поерзала, поворачиваясь ко мне и очень серьезно сказала:

– Не спеши.

Я понял сразу. Больше не буду на танк залезать и переть напролом. Чтобы счастье не спугнуть. Я снова дома и не противно в зеркало смотреть. Нашел себя.

– Дым, ты поедешь инспектировать отделку Саввинской ривьеры? – спросил Костик с порога. – Или самому?

– Нет. У Кати узи-скрининг. Она меня пригласила, – не сдержал улыбки. – Там по графику что-то проверить нужно, ну и пол, может, узнаем. Тридцать недель почти, а мелкий все прячется.

– Поздравляю, – мы от души обнялись. – Ну а вообще, как у вас?

– Скажем так: вещи перевожу постепенно. Мы учимся заново быть парой. Чувствовать и слышать друг друга. Черт, я, кажется, реально повзрослел, – признался задумчиво и на друга посмотрел: – Костян, если полюбишь женщину по-настоящему, не повторяй моих ошибок. Это полный пиздец. Просто поверь мне.

– Да ладно, – отмахнулся он. – Мне до этого не дожить.

Я не стал настаивать и тем более вдалбливать ему в голову. Лучше учиться на чужих ошибках, но некоторые усвоить можно только, если по голове треснуло.

– Что это? – обернулся на дверь Костик.

– Не знаю, – я поднялся. Возня какая-то в приемной. – Что за херня?! – выругался тихо. Какого ху… художника Вика здесь делает?

– Вадим Александрович, – Ксения стояла на страже моего покоя, – я вызову охрану. Госпожа Зимина не понимает слов.

– Вадим! – она бросилась ко мне и ткнула мобильным практически в лицо.

– Это что такое? – прочитав, ошарашенно на нее посмотрел. – Что это, я тебя спрашиваю?!