Глава 51

Вадим

Я разберусь с ней. Вадим вернется. Ты будешь счастлива, сестра.

– Я спрашиваю, что это? – процедил, когда двери моего кабинета захлопнулись. Мне ее видеть без радости, как и касаться – спасибо другу, помог.

– Я не знаю. Я ничего плохого не хотела, – эмоционально заговорила Вика. – Я не желаю зла твоей жене…

– Блядь, да толком скажи! Что ты мямлишь!

– Это Алиса… У меня проблемы были, и я винила тебя, – проговорила она. – Но я не хотела, чтобы… чтобы…

– Отправь свою сумасшедшую сестрицу в психушку, пока я этого не сделал! – прорычал я. Если эта ебанутая только приблизится к Кате, собственными руками задушу! Угораздило меня вляпаться, до сих пор отмыться не могу. – Где она?

– Алиса пропала… – выдавила Вика. – Я зашла к ней как обычно перед выездом, но ее не было. Моей машины тоже. Час назад она прислала сообщение.

– Блядь! – выругался и бросился к двери. – Если хоть один волосок, я всю вашу семью… – не договорил, телефон достал. Кате нужно позвонить. – Костя, вези ее к нашим в ФСБ…

– Что? Зачем? – пролепетала Вика, когда ее за локоть схватил и с нами в лифт затащил.

– За тем! – рявкнул я. – Сестру искать будешь и не дай бог не найдешь! Катя? – у меня от сердца отлегло, когда она ответила. – Ты где сейчас?

– Выезжаю в клинику, а ты?

– Я тоже. Может, подождешь меня? Я заеду.

Пусть лучше в офисе будет: охрана, сотрудники, безопасно. Пока эту больную не найдут, нужно в дом и к Кате с Никой ребят из службы безопасности приставить. Не верю, что притрушенной Алисе хватит ума действительно навредить, но рисковать нельзя.

– Вадим, я уже выехала. Подожду на парковке.

– Хорошо. Целую, – отключился, но в груди разрасталось напряжение, давило и думать мешало. – Езжайте, – бросил и в машину прыгнул. Может, удастся перехватить Катю по дороге? – А ты где едешь? – набрал ее снова.

– Вадим, что случилось? Ты какой-то загадочный.

– Я очень хочу быть рядом, – и это так.

Всю правду по телефону не расскажешь, поэтому пусть пока думает, что я излишне приставучий и взволнованный будущий папа. Главное, вместе оказаться, а потом… Я даже не знал, что говорить, когда придет это «потом». Только раны затягиваться начали, и опять вспоминать.

– На Кутузовском, уже Москву-Сити проезжаю.

– Отлично, – проговорил я. – Как чувствуешь себя? – поставил телефон на громкую связь. Так спокойнее.

В зеркало заднего вида заметил, что «BMW» Кости за мной пристроилось. Нам всем в центр нужно. Когда удостоверюсь, что Кате ничего не угрожает, тоже на Лубянку к Киру Субботину поеду. Найдем овцу.

– Хорошо, – ответила Катя. – Только спать хочу. Даже жаль, что дороги свободные, так бы вздремнула в пробке.

– Так, не спать за рулем, – нарочито грозно произнес. – И не превышай.

Ее предупредил, а сам за десять минут в пути штрафов насобирал тысяч на двадцать. Летел к ней буквально, нарушал по-черному. Наверное, поэтому догнал на подъезде к Новоарбатскому мосту. Заметил бирюзовый бампер «Порше». Кстати, нужно для Мальвины моей что-нибудь новенькое присмотреть, побольше.

– Посмотри налево, – улыбнулся и посигналил. Мы как раз на светофоре перед мостом остановились. Катя стояла в крайнем ряду первая, я вынужден был подрезать ауди и стать во второй, рядом. Прошу прощения.

Она опустила стекло и покачала головой:

– Полонский, нарушаешь! – и на камеру пальцем показала.

Я подмигнул ей. Рядом. Теперь ничего не случится. Только сигналит сзади кто-то остервенело. Катя тоже заметила. По мессенджеру Костик пробиться пытался. Я хотел ответить, но боковым зрением уловил, как из левого ряда на красный по разделительной полосе промчался черный мерседес. Вот кто нарушает, – успел подумать, когда машина, проехав метров пятьдесят, круто дала руля и понеслась прямо на крайний правый ряд. На Мальвину мою. Твою мать!

Я резко выжал педаль газа и рванул вперед, наперерез полоумной Алисе. Черных мерсов в Москве немерено, но номера точно Викины. Успел заметить до удара…

Все произошло мгновенно. Я даже не успел вспомнить лица любимых людей. В меня огромная кувалда на огромной скорости врезалась, смяла всю морду «Ламбаргини» и, кажется, меня самого. Кровь заливала глаза, в голове туман… Перед глазами почему-то картинка стояла, как первый раз памперс Нике менял. Вроде кормилась только грудным молоком, а запах! Катя смеялась. Катя…

Как Катя? Я встрепенулся и попытался достать левую руку: подушки, безопасности, лобовое в дребезги, и я совсем не чувствую левую сторону. Блядь, пусть это будет шок.

– Дым! – я только голову успел повернуть. Костик пассажирскую дверь рванул. – Сейчас вытащу. Вытащу… – бормотал он.

– Катя?

– Хватайся!

Я закинул на шею целую руку, и он осторожно потащил меня.

– Не зажало тебя?

– Катя где? – снова спросил.

– Бляяя-дь, – протянул жалобно дружище, косясь на мою левую клешню. О, это так кости человеческие выглядят?! Кажется, у меня открытый перелом. Сене Горбункову и не снилось. Интересно, это лучевая или локтевая кость торчит?

На меня обрушилась какофония звуков: вой сирен, крики, визг тормозов. Моя машина в полном ауте, ну и хрен с ней! Перила моста пробиты. Пробка дикая образовалась.

– Блядь! – заорал от резкой боли, когда на левую ногу встать попытался. – Черт! Мать твою, как больно!

– На носилки его! – ко мне уже подбегали спасатели.

– Нет, – отмахнулся я. – Катя… – и плечо друга сжал. – Помоги доковылять.

– Куда?! – кричал мне кто-то. – У него рука висит!

«Порше» все же задело и снесло в сторону. Не уберег!

– Мальвина моя… – носилки уже грузили в карету скорой помощи. – Я с ней поеду!

– Куда! Вам самому помощь нужна!

Да похер!

– Ты как? Как? – я коснулся побледневшего лица. Визуально повреждений не было, но она дрожала вся.

– Мне больно. Очень больно…

– Садитесь уже. Едем!

Меня пытались перевязать – я не препятствовал, но и не помогал, здоровой рукой светлые пряди перебирая. Катю подключили к аппарату какому-то, обменивались сухими фразами, а у меня в голове одно: преждевременные роды… Какие роды?! Тридцати недель еще нет!

Мы помчались вверх по мосту, злосчастному, и я успел увидеть рыдающую Вику. Мне не было ее жаль. Советую, ее сестрице сдохнуть. Иначе сам убью ее.

Мы приехали в ближайший перинатальный центр, и это был тот случай, когда я без всякой деликатности затыкал деньгами всевозможные препоны, главная из которых: мне нельзя находиться в родильном отделении, тем более в операционной. Окей, не буду, я рядом посижу: мне прямо в коридоре накладывали гипс на руку и ногу, голову забинтовали. Обезболивающее вкололи, но я не чувствовал боли физической – меня моральная терзала: если с моей любимой Мальвиной что-то случится… Если с ребенком… Тогда сразу можно вздернуться. Простить себя не смогу. Сначала Катя не могла, а теперь я сам не в силах. Это моя вина. Последствия моих поступков. Сначала предал жену, но этого мало оказалось – я мог потерять ее навсегда, и это нихрена не фигурально. Из-за моих низменных страстей моя любимая женщина в операционной дает жизнь моему ребенку, и никто не даст гарантии, что я смогу обнять их. Что все будет хорошо…

Двери неожиданно распахнулись, я только голову поднять успел: выкатили стеклянный бокс с новорожденным. У меня дыхание сперло от невообразимой гаммы чувств.

– У вас мальчик, – произнесла медсестра.

Он был такой маленький. Такой хрупкий. Совсем не готовый приходить в этот мир так рано. Весь в трубках, пластырях, катетерах. Я сына не видел за всеми этими медицинскими штуками.

– Он… – я даже произнести это не смог. Нет, мой сын будет жить!

– Доктор все расскажет, – и увезла ребенка.

– Как она? – Не знаю, как догадался, что это акушер-гинеколог, принимавший роды, но бросился на кресле-каталке к ней.

– Вы-то сами как?

– Пойдет. Как Катя? Все нормально? Она… Она…

– С вашей женой все неплохо, – успокоила врач. Успокоила ли?

– В смысле неплохо?

– Мы провели экстренное кесарево. Ее доставили с внутренним кровотечением. Вовремя доставили, – уточнила, хмурясь. – Операцию делали под общим наркозом. Она еще пару часов проспит.

– А наш сын?

Врач вздохнула.

– Ребенок недоношенный, но у нас есть опыт выхаживания младенцев с экстремально низким весом. Ваш еще плотненький, – и утешительно улыбнулась.

– Может, нужно что-то: оборудование, препараты, спецы? Германия, Швейцария.

– У нас все для этого есть, не беспокойтесь. Мать и младенец останутся у нас. Переводить – это риск.

– Я понял. Понял. Жену могу увидеть?

– Она отдыхает.

– Я буду с ней.

Мне еще с полицией говорить, звонили уже, но это потом, это второстепенно. Сначала моя семья.

Катя

Едва разлепив веки, я снова зажмурилась от подступившей дурноты. По мне словно катком проехались. Тело ватное и ныло везде. Особенно низ живота. Руку исключительно усилием воли подняла и дотронулась до него. Что это? Не понимаю… Что-то не так.

Больничная палата, казенная сорочка, чёрная машина, авария… Вадим! Малыш!

– Вадим… – позвала хрипло. – Вадим… – и дернулась на бок: меня вывернуло желчью на пол. Видимо, это норма, потому что внизу стояло судно.

– Мальвина? – он вздрогнул со сна и ко мне подъехал на коляске. Боже, он в инвалидном кресле… – Как ты, родная? – Вадим здоровой рукой щеку мою погладил, затем руку сжал встревоженно.

– Терпимо. Ты как? Что с головой? А нога, рука? Я плохо помню… – я обессилено погладила его пальцы.

– Лоб порезал лобовым, царапина. Руки-ноги заживут, не беспокойся. Катюша…

– А ребенок? Все как в тумане… – и я на живот непонимающе посмотрела. Я не могла родить! Еще рано!

– Родная, тебе кесарево сделали. У нас сын.

– Но как же? Так рано… Разве… Как он? – слезы сами из глаз потекли: от страха и радости. Главное, что живой. И Вадим живой. Если бы не он, не знаю, что было бы со мной.

– Наш сын в кувезе. Он такой маленький, но врачи обнадеживают.

– Если бы не ты, – шепотом начала, но Вадим головой покачал обреченно, и в его глазах было столько боли и вины.

– Катя, это все я. Из-за меня.

– Я не понимаю?

– Та машина… За рулем была сестра Вики, – признался Вадим. – Она хотела… – не договорил, на меня безнадежно, но прямо посмотрел. – Я не знаю, как искупить вину. Прощения просить больше не смею. Я мог потерять вас… Что сделать, чтобы ты одним воздухом со мной дышать могла… – он голову опустил, лицом уткнулся в мою ладонь. Вадим горевал, по-настоящему, по-живому, по-человечески. Никогда не видела его таким открытым, незащищенным, человечным.

– Я хочу увидеть его.

Вадим поднял голову.

– Катюш, его нельзя отключать.

– Я знаю, – и попыталась встать.

– Давай я доктора…

– Не нужно. Пойдем.

– Поедем, – невесело хмыкнул. Я тоже грустно улыбнулась. Парочка: я разогнуться не могла, едва ноги волоча; он умудрился инвалидом заделаться. Хорошо, что временно.

Нам не позволили зайти в блок с новорожденными недоношенными – боялись инфекций, – но заверили, что через пару дней я смогу вместе с неонатологом находиться рядом, смотреть, как выкармливают. Надеюсь, молоко придет.

– Он такой крохотный, – проговорила, глотая слезы. Как я могла думать, что не хочу его?! Я очень, очень люблю его. – А если… – и зарыдала, испугавшись, что малыш не сможет выжить.

– Мы справимся, – Вадим поднялся, обнял меня здоровой рукой, опираясь о стену. – Я тебе обещаю. Клянусь, Катя, он будет жить. Будет здоровым и крепким пацаном. Мы все для этого сделаем! Ты мне веришь?

– Да, – шепнула я.

– Давай выберем имя? Какое нравится? – Вадим губами собрал мои слезы.

– Артём?

– Хорошее имя. Вероника и Артемий Полонские, – и я бережно обнял ее. – Спасибо, любимая. Спасибо, что ты есть. Мальвина моя. Душа моя. Сердце деревянного Буратино.