8

За какой-нибудь месяц мой собственный мир опять стремительно меняется. Раньше это меня пугало — необходимость жить в эпоху перемен. Ощущение, насколько все в беспорядке в моей жизни, что так легко и стремительно несется в водовороте судьбы, налетая на каменистый берег и получая вмятины, пробоины, которые надо спешно латать, повреждения, ограничивающие дальнейшее существование каких-нибудь функций…

Но… жизнь-то приобретала при этом все менее идеальные формы и становилась похожа на настоящую.

«Не дай Бог жить в эпоху перемен, если вы не готовы этими переменами воспользоваться».

Немного странно, местами необычно, но я вдруг понимаю, что взрослый человек, если он достаточно уверен в себе и своих действиях, в состоянии навести порядок в большинстве сфер своей жизни не за годы, а за считанные дни.

И у меня есть у кого этому поучиться.

Отец, несмотря на то, что я прошу не вмешивать меня и мое прошлое в его настоящее, разрывает деловые отношения с Каримовым. Уж не знаю, о чем он там с тем говорит — а он говорит, сам предупреждает меня об ужине — но возвращается задумчивым, уверенным в своей правоте и в том, что санкций со стороны Ильи не будет.

А с его…

— Да какие санкции, — морщится. — Подспудно мстить и искать прорехи в бизнесе того, который, по факту, спас мой? А вот за тебя я ему в морду дал.

— Ч-чего? — поперхиваюсь я чаем, который пью в этот момент, и в шоке ищу на лице папы следы боев без правил. Ну не мог Каримов не ударить в ответ — а если не ударил, это хуже. Это может означать, что ударит по другому…

— Он ниже метил, — снова морщится отец, а я только и могу, что сделать жест рука-лицо. А потом хохочу.

— Вы что, и правда подрались? Как мальчишки?

— Немного, — бурчит отец. — Но как мужчины остались без претензий друг к другу.

А он же дорожил этой их дружбой…

Это я понимаю тоже внезапно.

Прежде мне даже в голову не приходило, что с Каримовым можно дружить, я его с этой точки зрения не рассматривала — для меня он был, поначалу, слишком чужим, слишком выпадающим из моей жизни элементом, потому я на него вовсе старалась не смотреть. Потом он оказался так близко, что я видела только крупные детали, которые были у меня перед глазами.

А затем… так далеко, что я жмурилась каждый раз, когда нечаянно смотрела в ту сторону.

Вот только отец выбирает — снова — меня. И я ему за это благодарна.

И с Ириной он разводится. Быстро, тихо — для меня, конечно, у него самого, полагаю, все с шумом происходит.

Он оставляет ей хорошие отступные в виде квартиры в центре, оплаты обучения ее сына и достойного содержания. И даже обещает, что если бывший пасынок возьмется за ум, он поможет ему и с работой, и с бизнесом. Ирину я вижу всего раз и то случайно — прихожу в офис отца и сталкиваюсь с ней в приемной. Я готовлюсь дать отпор, но женщина выглядит так, что хочется не драться с ней, а жалеть. И вряд ли в ее взгляде только боль от потери денежных знаков.

— Она ведь… неравнодушна к тебе, — говорю тихонько, когда подхожу к отцу.

— И они мне не чужие, — вздыхает. — Столько лет рядом. Какое-то время я даже уверен был, что люблю Иру, пусть и с этими ее закидонами и игрой в аристократию… Поэтому я постарался обеспечить их будущее.

— Пап, тебе нет необходимости оправдываться.

— Есть. Вас я оставил ни с чем, — как всегда, к себе он относится без сантиментов.

— Компенсируешь теперь?

— Компенсирую.

Если бы дело было только в этом, я бы, наверное пыталась его остановить. И от развода, и от скоропалительных решений во многих сферах. Но я вижу, что дело совсем в другом.

Вижу, как горят его глаза, когда он разговаривает с мамой по телефону. Вижу как жадно он роется в фотках на моем телефоне. Как осторожно, боясь сделать неправильный шаг, расспрашивает меня о нашем прошлом. И шлет ей подарки, ездит…

Я сама чувствую себя трепетной мамочкой, у которой дети влюбились. И любуюсь по фэйс-тайм счастливым маминым лицом — её глаза тоже сияют, и я так боюсь, что этот блеск потухнет снова, что готова принять даже такую странную правду и выворот судьбы, что происходит в наших жизнях.

— Я не влюбилась, — отрицательно качает она головой на мой вопрос.

— Ой, вот не надо…

— Я и не переставала любить.

Замираю.

Мама смотрит на меня честно и открыто. Молча. Я знаю, что она пока не принимает окончательного решения, но только теперь понимаю, что дело вовсе не в любви. Любит ведь, и правда любит, несмотря на годы ненависти, которой она подавляла эту слишком болезненную любовь, несмотря на все, что ей пришлось пережить — в том числе по вине отца.

— Тогда почему ты не…

— Потому что для совместной жизни еще и доверие нужно. А доверять, оказывается, сложнее, чем любить.

Киваю.

И в очередной раз решаю не лезть. У меня нет на это времени особо, если честно. Как и на поиск квартиры — отец и рад, что хоть иногда меня видит за ужином или завтраком, сам он тоже часто остается в городе. Новая работа захватывает меня с головой. И пусть сверхурочные и занятость в выходные являются частью процесса, я не всегда успеваю пообедать, а зарплата, пока, не сильно выше, чем на моей предыдущей работе, чувствую себя на своем месте.

Вижу перспективу. Рост.

Главное, ощущаю дрыжики внутри от того, что я делаю. И с удовольствием делюсь с родителями — с каждым по отдельности — своими находками, идеями и байками о происходящем, которые у меня тоже появились уже, и очень благодарна, что мама не спрашивает, чего же я так долго ждала и не увольнялась с предыдущего места.

А отец не уточняет, не следует ли ему купить для меня собственное агентство.

Мне хватает и себя для таких вопросов… Их в моей голове множество.

Не на каждый я готова ответить честно самой себе.

Например, как сложилась бы моя жизнь, не встреть я Каримова? Решилась бы на переезд или встречу с отцом? Стала бы настолько сильной?

Чего на самом деле он хочет добиться, выдвигая столь странные условия? И столь уж мне неприятна сам факт его воспитания и методов, если было много моментов в прошлом, когда я этим откровенно наслаждалась?

Действительно ли он «взял меня в жены» исключительно из прихоти и необходимости, а не потому, что увидел что-то во мне? Ведь таких вокруг было множество… почему я?

И если он совсем не любил… что пытается сделать сейчас? Почему не отпускает? Я ведь понимаю — не мстит. И догадываюсь — но только очень осторожно, чтобы с трудом выстраиваемая в моей голове система не рухнула, погребая меня под осколками — что он все-таки знает больше правды, чем тогда, когда вышвыривал меня из квартиры.

И, пожалуй, самый главный вопрос, который я не готова даже задать, не то что отвечать на него.

А что стало с моей любовью к Каримову? Она точно растворилась, как я полагала, в той кислоте, которой меня облили?

И действительно ли я хотела бы никогда-никогда не встречать его? В жизни?

Правда, все эти вопросы не мешают мне найти адвоката — точнее, пойти в ту контору, которую посоветовал отец, верный своему обещанию не расспрашивать ни о чем, но помогать. И взрослый, грузный дядька долго-долго выслушивает меня и мою историю, которую я вполне могу теперь рассказать без эмоций и истерик — и даже вспомнить отдельные пункты всех подписанных мной контрактов — а потом, пожевав нижнюю губу, заявляет, что это будет, долго, дорого и кроваво, но…

Возможно.

А еще можно попробовать оторвать жирный ломоть от активов Каримова.

При этих словах в глазах адвоката появляется алчный блеск, но я качаю головой. Я могу сколько угодно громогласно заявлять, что буду использовать его также, как он использовал меня. Но, по факту, мне никогда не были нужны его деньги.

Зато теперь я чувствую себя уверенней. Раз у меня есть план Б — пусть даже и решила дождаться третьего условия.

Мне ведь и правда делается интересно, что он придумает… Показал, как легко поверить в плохое о человеке, «удалил» лживое окружение — уверена и с подругой он постарался — убедился, что я могу сопротивляться, и что теперь?

Но Каримов будто уехал. Или дает мне время осмыслить происходящее.

Или я опять слишком раздуваю свою роль в его жизни и он вернется тогда, когда случайно вспомнит о «жене»?

Букетище бесподобных, розово-оранжевых пионов приносят в конце очередной рабочей недели. С краткой запиской:

«Суббота. Восемь вечера. Третье условие».

И адрес с названием компании.

Я забиваю его в поисковике и замираю в недоумении. Квесты-перформансы?

До меня не дошло это увлечение, но в голове возникла картинка из телеигры Форт Боярд.

— А ты ходил на какие-нибудь квесты? — спрашиваю Степу, который вживую лепит неподалеку от меня макет зала для свадьбы, чтобы оценить степень будущей головной боли декораторов.

— Конечно, — он кивает, — был у друга на «Мальчишнике» — нам надо было за час выбраться с того притона, в котором мы якобы уснули накануне «свадьбы» и на эту самую свадьбу не опоздать. Ну и на парочке детективных историй с маньяками. Мой совет — одевайся достаточно удобно, мало ли куда придется залезть.

Хмурюсь.

Каримову это зачем? Решил во взрослую игру добавить детскую?

Нет, мы остаемся на взрослом поле… это я понимаю, когда после яркого холла с компаниями людей, предвкушающих новые впечатления, меня провожают в боковой вход, и там оставляют ждать администратора.

Да, я здесь. Выполняю его последнее условие.

И зачем я это делаю… оставляю в тех вопросах, на которые не буду искать ответа. Пусть будет точка. Над всеми прошлыми и настоящими «и».

— Майя Александровна?

Мягкий голос вырывает меня из раздумий.

Блондинка в коротких кожаных шортах мило улыбается, но выглядит настолько не соответствующе моим представлениям о квесте, что я хмурюсь.

— Добро пожаловать в ваш персональный квест-перформанс «Приват». Как только вы зайдете в эту дверь, у вас будет всего час, чтобы вызволить дорогого вам человека из западни элитного клуба. Там вас ждут неожиданные встречи, помощь… и противостояние. И вам придется постараться разобраться в хитросплетениях местных интриг и обыскать достаточно помещений, чтобы найти ключи. Учтите, в комнатах практически нет не играющих элементов и деталей. И у квеста возможно несколько финалов, все будет зависеть только от вашего решения. Так что прошу внутрь фантазий…

Я вздрагиваю.

— Чьих?

— Своих собственных, — открывает блондинка скрытую за бархатной шторой дверь.

И я, как завороженная, шагаю в темноту…

* * *

Сыграем?

Кто это? Судьба-злодейка или Фортуна?

Рыжая недоуменно смотрит на женщину в красном корсете с кроваво-красными губами — два ярких пятна на общем блондинисто-блеклом фоне — но садится за игровой стол, стараясь не коситься в сторону.

Там в клетках рычат…

Отводит глаза.

Там — мужчины. Гладкие, накаченные, намасленные тела. Почти обнаженные, если не считать блестящих шорт и масок. Не звери, хотя… Они явно потеряли человеческий облик, и теперь ожидают приказов своей Госпожи, которая не торопится выбирать судьбу для рыжей девушки.

— «Казино Рояль»?

— Я не знаю правил.

— Придется догадаться. Иначе…

Хозяйка не договаривает, что именно произойдет. Но девушка догадывается — ничего хорошего. Для нее. Эти люди-звери способны загрызть — заласкать? — до потери сознания… Или ей это все мерещится в утонченной галлюцинации?

Тонкие пальцы мелькают, танцуя свой собственный танец, выщелкивая рождение, полет, смерть, забвение, вторя им воркующим голосом, будто на иностранном языке, раздавая карты, четыре втемную, четыре лицом, и девушка сносит, добавляет, пристраивает чуждые ей масти, стараясь взять определенные карты и набрать максимум очков, чтобы…

Победа отдает горечью пепла на губах.

Уж слишком довольно выглядит женщина напротив — она хотела этой победы.

А у гостьи теперь не остается выбора, только принять приз-поводок и войти в одну из дверей.

Там тени.

Много знакомых теней. И деталей. Их надо разгадать, подчинить, перекрутить, а может и просто сломать. Она неловко осторожничает, особенно потому, что рядом трется и крутится совсем не нужный, как ей кажется, элемент непонятной игры, навязчиво трогает за ноги, мурлычет, порывается лизнуть, ничуть не возбуждая этим, а только раздражая. Зато загадки с каждой минутой подогревают интерес все больше, их пикантная логика заставляла то смеяться, то удивленно вскрикивать, и вот уже все разгадано, дверь на следующий уровень открывается… но там так темно и глухо, что хочется отшатнуться прочь. Спрятаться.

Или взять с собой вот это живое и уже почти терпимое, только бы не оставаться наедине со своей темнотой.

Но она вдруг чувствует, что это не правильно.

Или одна — или никак.

Отбрасывает прочь насильно врученную цепь — ей не нужно так, она хочет к людям! — и втягивается в эту темноту, полную скользящего шелка и мягкого бархата, льнущего к телу меха и гладкости кожи…

Она пропадает.

Пропадает в остро — пряных и мускусных ароматах, в прикосновении тканей, которые сменяются руками, ей кажется, что она сейчас задохнется под их весом, а в следующее мгновение — что взлетит слишком высоко, но потом снова растворяется в собственных ощущениях и почти забывает о цели своего путешествия.

Зачем? Зачем идти куда-то, если все уже хорошо? Если здесь тесно, сладко, волнительно и безопасно? Зачем, если темнота уже обернулась забвением, а страх — тишиной?

Она готова остаться здесь навечно… почему должна кого-то искать и спасать, если…

Если только…

Замирает.

А потом с утроенной силой отбивается, ползет, бежит, втискивается в последний вагон, чтобы оказаться в совершенно аскетичной комнате, полной болезненного света. В той как-будто пусто — нет ничего, кроме железного трона посередине, поставленном загадочным персонажем. Ни других дверей, окон, подсказок, ключей — замков даже нет!

Без тепла человеческих, пусть и чужих, тел, всё здесь кажется еще более странным и холодным, выбеленным до ненастоящей стерильности. Но постепенно зрение проясняется, и она видит надпись на полу.

«Вечность».

А потом проявляются и другие детали.

Крючки на потолке.

Острые иглы на подлокотниках.

Прячущийся под днищем кожаный ремень.

Несколько изогнутых железных деталей, при взгляде на которые она краснеет и чувствует ненужное сейчас возбуждение.

Классическая загадка на открывание двери помноженная на отвлекающую обстановку.

Пальцы дрожат, когда она ощупывает иглы, уже понимая, куда необходимо нажать, когда соединяет ремень с крючьями, когда примеряет друг к другу части головоломки… И, постепенно, дыхание становится ровным, а действия — точными до скупости. Появляется и азарт — азарт действительно достигнуть поставленной задачи. Но азарт холодный, подкрепленный уверенностью, а не эмоциями, ведущий строго прямо и никак иначе…

Щелчок открывающейся двери, которую до той поры заметить было не возможно, воспринимается не как награда, а как закономерное развитие событий.

И роскошь следующего помещения — тоже.

И поклонение подданных, умопомрачительный аромат блюд, сотни тысяч цветочных лепестков и кубки, кубки, кубки, каждый из которых обещает власть, деньги, счастье, любовь, долголетие, успех, удовольствие…

И есть среди них один. Особенный. Ключ ко всему.

Она чувствует — если выпьет из него, то откроется последняя дверь. Она выберется, наконец, отсюда.

Хватает, пьет, наплевав, что кроваво-красный напиток течет по ее пересохшим губам, по шее, заливается в ложбинку, щекочет соски, собираясь огненной лужицей на бедрах…

Растерянно моргает и оглядывает идеально чистую рубашку, такую же свежую и отглаженную, как и когда она пришла.

Ставит бокал и отодвигает бархатную ширму.

Там и правда — конец всему.

А еще зеркало.

Какое-то время она смотрит на себя — шумно дышащую, чуть бледную, с блестящими глазами… А потом мотает головой и делает несколько шагов назад, возвращается в ту комнату… которой уже нет…

* * *

— Майя Александровна? Вы уложились в пятьдесят восемь минут. Поздравляю.

Любезный голос администратора, отдаленный шум чужих голосов, привычная обстановка.

Я какое-то время моргаю, как человек, вытащенный на свет из темноты, а потом заторможенно киваю.

— И вам просили передать это, когда вы выйдете, — она протягивает свернутую бумажку.

— Не стоит. Я знаю что там.

Я и правда знаю.

И даже осознаю, что вообще все это было.

Потому отодвигаю от себя лепечущую блондинку, выхожу в общий холл, потом дальше и дальше, останавливаясь только на улице, где, наконец, глубоко вдыхаю вечерний свежий воздух и достаю телефон.

«Ты где?».

«В офисе».

«Скоро буду».