Глава 17: Чужие проблемы и свои неприятности

По дороге на работу я действительно набрала номер мобильного Людмилы Михайловны, но не для анти-домовой лекции, а сообщить, что мы взяли кота к себе и о нем можно не переживать. Сегодня она шла к третьему уроку. Однако ответила тетя Лариса. Я сначала опешила, решив, что случайно вызвала их домашний номер, но Нинкина мама опередила меня:

— Ира, у тебя что-то срочное? Просто у мамы сильно поднялось давление, и мы ждем скорую.

Я еле промямлила про кота, а тетя Лариса уже извинялась, что не пошла сегодня на работу и не сможет взять для меня данные о квартире. Да к черту квартиру! Я почти так и сказала и умоляла послать мне эсэмэску, когда приедет врач.

Весь урок я просидела на нервах. И пару раз под дружный хохот старшей группы поднимала карточку не с тем изображением. Ночное и утреннее недоразумение с котом я уже забыла. Разве это проблемы?

После занятий я сразу бросилась к телефону. Тишина. А звонить я боялась. Даже Нинке. Все тыркалась в телефон у каждого угла, пока шла в магазин за шампунем. Даже дверью промахнулась. Зашла в соседний обувной. Решила, это знак и купила Вадиму домашние тапочки сорок пятого размера. Затем пошла за шампунем, но не успела положить ничего в корзину — пришла эсэмэска. Увы, не от тети Ларисы. А из банка. О зачислении на мой счет десяти тысяч рублей. От кого? Антонина Тюкина.

— Тоня, что за хрень? — я от нервов позвонила ей на мобильник и заорала на весь зал.

Пришлось оглянуться и смущенно улыбнуться. Дальше говорила я уже шепотом.

— Это не от меня. Это от нашего козлика, — сообщила Тоня. — Я сказала ему, что кота забрали. Насовсем. Чтобы он перестал мне звонить. Сказал, чтобы я переслала владельцам деньги на корм. Кот ест только дорогой. И это правда. Я пыталась кормить его тем, что попроще, нос воротит.

— Да он и от своего воротит.

— Так стресс, что ты хочешь! Как прошла ночь?

— Замечательно!

Вдаваться в подробности не хотелось. Да и говорить сейчас о коте не было сил. Я собралась звонить Нинке.

— Как бабушка? — начала я без приветствия, выйдя из магазина на улицу.

Мешок оттягивал плечо, но сердце ныло сильнее. У меня бабушки уже не было, и я безумно завидовала Нинке. Но не сейчас.

— Не знаю. В больницу забрали. Мать ревет. Ничего толком не добилась от нее. Сейчас обзваниваю клиенток. Хочу поехать в больницу.

— Можно с тобой?

— Нет, — оборвала она резко мой вопрос. — Иди детей учи. А то они не только историю, но еще и английский знать не будут. Я тебе позвоню или напишу…

Я стала ждать. Она не писала. Не писал никто. Будто мир странным образом понял, что мне сейчас не до него. Даже Аришка не позвонила спросить, как квартира. Про кота она не знала. Мне бы тоже позвонить узнать про Андрея, но я боялась разбередить сердечную рану сестры. Вот надо же было двум придуркам — Виктору и Роману — ворваться в нашу размеренную жизнь и потрепать нервы нашим достаточно надежным мужикам. Бред какой…

Я снова сунулась в телефон. Тишина. Сердце стучало в висках. Мое давление тоже не стояло на месте. Чтобы хоть как-то успокоиться, я зашла в зоомагазин, предварительно переложив из кошелька в карман куртки тысячную банкноту. Если бы стала расплачиваться картой, скупила бы половину магазина. А так взяла только кошачьего лакомства, мышку-неваляшку и палочку с перьями. А потом пять минут рассматривала мышь на радиоуправлении. И вынула кредитку, хотя и понимала, что эта игрушка достанется взрослому мальчику. Но Вадим заслужил награду — и пусть Роман за нее платит. Идиот! Хорошо еще Тоня не рассказывает кому ни попадя, где теперь живут брошенные коты.

С расстройства я зашла в пиццерию и съела две маленькие пиццы-маргариты, а надо было только снять с них сыр, помидоры да рукколу… Нинка, ну отзвонись уже! У меня скоро три урока подряд. Я не смогу ни телефон проверить, ни нормально функционировать. Не выдержала, позвонила сама.

— Извини…— последовал быстрый ответ.

Да не проблема. Понятно все. Кто я такая… Сама себе внучка. Примазавшаяся. Но по голосу Нинки поняла, что самого страшного не произошло.

— Оставили на терапевтическом отлежаться. Подберут препараты от давления. Сказали, в вашем возрасте надо на лавочке сидеть, а не в школе преподавать. Ага, на лавочке. Видели мы этих бабушек на лавочке. Под капельницей лежит и по телефону дает указания практикантке, какую тему рассказывать, а какую не трогать. Она сама, типа, когда выйдет…

Я улыбнулась. Да, это наша Людмила Михайловна. На таких учителях наше образование и держится. Пока… Смена им не особо самоотверженная подросла. По себе знаю… Меня тянуло домой. Со страшной силой. Вернее, к Чихуне. И плите. Надо будет хотя бы омлет на ужин сделать, если, конечно, Вадим не слопал всю нарезку колбасы. Но встретил меня запах борща. А не кот.

Я поставила к стене пакеты и повесила на вешалку куртку, отметив про себя, что многострадальной барсетки нигде нет. Затем прошла на кухню с тапочками в руках. Вадим стоял на плитке в носках и мешал в кастрюле борщ, а в раковине стояла грязная литровая банка из-под огурцов.

— Где кот? — спросила я, сунув ему под ноги тапочки.

— Тепловые ванны принимает, — и заметив мои большие глаза, Вадим снизошел до пояснения: — Жопу на батарее греет! Паленым запахнет, я не виноват. Раз пять пытался его согнать. Уйдет, через минуту опять там. Слушай, — Вадим швырнул ложку в раковину, и та звякнула о банку. — Все коты такие трахнутые, или нам только такой достался?

Я вынула из шкафчика две тарелки и поставила на стол. Новые, не дореволюционные. И не из Икеи. Бабкины, или Зинаида Николаевна настолько гостеприимная хозяйка? Не только денег не берет, но еще и вкладывается в чужой уют. Ради чего-то непонятного. И этот Домовенок… За кого они меня держат? За дуру, схватившуюся за дармовую квартиру? Может, это психологический эксперимент такой? Роман же сказал, что деньги их не интересуют. По нему это заметно. Холеный, козел! Ничего, я смешала им карты котом. Пусть они пока этого и не знают.

— Что это?

Шум был непонятный. Не похожий ни на что. Будто град. Но за окном дождя не наблюдалось.

— Твой кот в прошлой жизни был барабанщиком, — выдал Вадим флегматично.

Я побежала в комнату убедиться, что из батареи действительно можно выбивать подобные звуки хвостом. Чихуня даже не повернул в мою сторону морды, а я уверена, что в тот момент она была у него чрезвычайно довольной. Не то что моя собственная! Я, дура, понадеялась, что меня-то он признал и теперь пытается поделить с Вадимом. По-мужски. Грубо. Нет, он с ним дерется от скуки, а меня просто игнорирует.

А вот Вадим — нет. Диван остался разобранным с ночи, но сейчас был перестелен моим постельным бельем, которое я покупала в съемную комнату. Подушки выгнутые. Явно местные. Но, может, дорогие, как и все тут, и удобные? Спальники Вадим, наверное, отвез обратно к матери. В ванной я обнаружила новое полотенце для рук: то ли Марина Александровна выдала, то ли Вадим сам купил. Ведь может же такое случиться, что отдельная квартира вдруг пробудила в маменькином сыночке хозяйственный дух?

Я вернулась за борщом и взглянула на полную кошачью миску.

— Ты его второй раз накормил? — спросила я, надеясь на чудо, но Вадим покачал головой.

— Та еда вся заветрилась. Я выкинул. Насыпал сухого корма. Не подошел даже. Смешал с консервами, а он, гад, пять раз отходил от миски и орал на меня, а потом снизошел слизать по краям. И все. Надо его голодом поморить пару деньков.

Я все время смотрела на миску, не понимая, что меня в ней так смущает. И тут меня осенило:

— Так нельзя было смешивать корма!

Дура я! Сама выслушала ликбез от Тони, а Вадиму ничего не рассказала.

— Одними консервами кормить? Совсем рехнулась! — Вадим даже у виска покрутил. — Я зашел в магазин, взглянул на цены и понял, что мои клиентки не шутили, говоря, что у них на детей меньше уходит, чем на кошек и собак!

Я уже открыла рот, чтобы сообщить про материальную помощь от «внучка», но у Вадима зазвонил мобильник.

— Мам, что-то случилось?

Почему Вадим всегда начинает разговор с матерью с вопроса? Давно надо понять, что названивает она ему просто так. Или для того, чтобы в моих объятьях он случайно не забыл про нее. Я съела еще одну ложку. Вернее, сжевала. В ее борще ложка стоит. А мой борщ можно спокойно разделить на бульон и гущу, чем я все детство и занималась.

— Мам, это полная дурь!

Что? С каких это пор он говорит с мамочкой в таком тоне?

— Ну что ты мне кота в сапогах сделаешь? Да какая разница, что они из силикона. Это против кошачьей природы. Все кошки царапаются. Да где глубокие? Какие шрамы? Слушай, что ты там читаешь? Какие форумы! Мам, елы-палы, мы только кота взяли! Взрослого! Ну понятно, что я ему чужой…

Началось… Что-то странное. Вадим спорит с «маман»! Чихуня волшебник прямо!

— Передай спасибо за борщ! — перебила я спор полушепотом.

Вадим на секунду задержал на моей почти полной тарелке взгляд и сказал в трубку:

— Ира передает тебе спасибо за борщ, — и после паузы: — Мама говорит, на здоровье…

И потом, опустив отключенный телефон экраном вниз, прорычал:

— Ты знаешь что-нибудь про силиконовые накладки на когти?

Я на автомате глянула на свои пальцы — ногти настоящие, лак — нет, и, перехватив мой взгляд, Вадим расхохотался в голос.

— Ты не царапаешься. Но вот кляп бы тебе порой не помешал…

— Мама так считает?

Снова злость вылезла сама собой, и Вадим резко перестал смеяться, и даже — улыбаться. Но у меня сработала самозащита, и я выпалила:

— У Нинки бабушка в больнице. У меня просто нервы сдали. Не передергивай мои слова…

Какие слова? Я же вообще ничего не говорила. И Вадим не проглотил мою адвокатскую речь.

— Я не про сейчас. Я вообще…

И я превратилась в обвинителя. Сразу же!

— А когда? Я десять дней вела себя замечательно. Я ни слова твоей матери не сказала. И это с учетом того, что ты поселил меня у нее без моего согласия…

— А я тут теперь живу со своего согласия?! — Вадим повысил голос, и мне сделалось как-то не по себе.

До этого самого момента мне казалось, что мы умеем говорить друг с другом тихо. Хотя бы за столом. Пусть не всегда идеально, но не переходя на истеричные вопли, которые могут услышать соседи. А тут у нас еще и одна дверь…

— Да, со своего, — ответила я змеиным шепотом. — Через шесть лет я имею право требовать хотя бы имитации семьи. А семья — это два человека, без нагрузки в виде родственников. Я не мучаю тебя своими, вот и ты оберегай, пожалуйста, мое личное пространство. Я не хочу, чтобы твоя мать выбирала цвет моего лака, и нижнее белье тоже…

И снова мой язык вышел из-под контроля мозга. Лицо Вадима сделалось каменным, и я заговорила почти шепотом.

— Мне не нужны подарки, мне нужно внимание. И внимание — от тебя, а не от твоей мамы. Чтобы ты знал, что мне нужно. А мне нужна свобода от всех и вся. Я хочу жить так, как я хочу. И я делаю все от меня зависящее, чтобы не быть никому обязанной ни жильем, ни едой. И мне очень странно и обидно, что через столько лет ты это так и не понял.

Вадим взял пару секунд на раздумье, или ему просто не хватало воздуха для первой фразы:

— Я понял лишь одно: тебе вообще никто не нужен. Даже я…

— Это не так, — я не дала ему развить эту мысль до логического конца. — Мне хорошо с тобой. Но только с тобой. Я готова приходить к твоей матери ужинать раз в неделю и все. Так живет весь мир. И это правильно.

— Что именно правильно? — Вадим бросил ложку в почти пустую, но все же не пустую тарелку. — Ты являешься домой почти каждый вечер около девяти…

— В восемь двадцать, — перебила я. — И это не я являюсь, а так работает библиотека, и этого требует моя профессия. И ты не можешь сказать, что тебе у меня когда-нибудь было нечего жрать…

— Ага, пельмени из магазина…

— Но в этот магазин я успевала сбегать утром сама! И ты не смеешь меня упрекать в том, что я не хлебосольничала на чужой кухне, с которой бабка никогда не выходила, но ни разу мне даже чайку не предложила попить вместе.

— А сейчас ты собралась готовить? Когда? И как? Чтобы я разогревал себе сам и жрал это тоже в одиночестве?

Господи, кухня здесь все-таки тоже маленькая. Мне уже просто дышать стало нечем за одним с ним столом!

— Подстройся под мой график. Народ с удовольствием зайдет подстричься после работы. В чем проблема?

— Проблема в том, что тебе не надо быть на работе до восьми. Это все твое желание заработать, чтобы якобы иметь достаточно денег на съем. И скажи, что это не так?

— Это так, — я поднялась и вылила борщ в раковину, поняв, что ничего больше не хочу. — Я училась и работаю для того, чтобы жить, как я хочу. Может, я еще не живу так, но стремлюсь к этому всеми силами. А к чему стремишься ты, я не знаю…

Я оставалась к нему спиной, лицом к раковине. И вдруг перед моим носом появился кот и ударил лапой по крану. Я включила ему воду. Он немного попил и начал брызгаться.

— Пошли, я покажу тебе игрушки, которые купила для тебя, — позвала я кота, но он точно меня не слышал, продолжая самозабвенно лупасить воду.

Тогда я повернула кран. И через секунду кот завозмущался и даже замахнулся на меня лапой, но я проигнорировала просьбу и пошла в коридор к оставленным пакетам.

Вадим все еще молчал. Я прошла в комнату и, сев на краешек дивана, принялась распаковывать самоходную мышь, молясь, чтобы батарейки входили в комплект. Они там были. Только открыть крышку я не могла. Вернее, боялась содрать лак. Просить Вадима о помощи не хотелось. Но он пришел следом. Раньше кота и, грубо бросив «дай сюда», забрал у меня игрушку. Потом опустил ее на пол и отправил пультом в коридор.

— Иди сюда, серый монстр! Смотри, что мама тебе купила.

Я вздрогнула от слова «мама». Посмотрела в широкую спину Вадима и поняла, что у меня язык не повернется назвать его «папой» даже в обращении к коту. Но кот и не шел к игрушке. Вадим ушел в коридор, и я минут пять слушала шелест колес по линолеуму.

— Нафиг ты купила эту хрень? — вернулся Вадим в комнату с игрушкой в руках. — Сколько стоит?

— Какая разница… Это не на мои деньги, а на премиальные для кота.

Больше распространяться про Романа я не стала. Что еще родится в больном мозгу Марины Александровны, если сыночек расскажет ей про выкрутасы Вострова-Кострова, можно только гадать, да и то никогда не угадаешь.

Вадим, к счастью, не попросил подробностей, просто положил мышь под телевизор и сел рядом со мной, но не обнял.

— Ир, давай откровенно. Каким ты видишь наше будущее?

Какой тон! Я знаю, что он унаследован от мамы. Вопрос тоже от нее? Конечно! Потому я решила сострить:

— С котом?

— Со мной! — зло выплюнул Вадим и в собственническом жесте положил мне на колено руку. — Маман думает, что мы вскоре поженимся и родим ребенка. Она так думает, — повторил он почти басом, хотя я даже не пожала удивленно плечами. — И я должен ей что-то ответить. Я понял, что до осени ты не собираешься ничего делать, а потом?

Я молчала. Мне нечего было сказать. Во всяком случае, пока.

— С ребенком ты не сможешь преподавать, а я не потяну и семью, и квартиру, понимаешь?

Я не стала кивать.

— Жить год отдельно в квартире, где нет комнаты, которую ты так хотела, а потом переехать обратно к нам, глупо… Как понимаю, ты пока ничего не подписала…

— Я подписала, — солгала я. — Я подписала контракт на год, но сказала, что мне хотелось бы жить здесь и дальше.

Ход мыслей Марины Александровны понятен. Пошла в ход тяжелая артиллерия. Я так никогда и не научусь понимать, где его собственные мысли, а где мамины. Она начала кампанию против кота, чтобы он не приехал к ней вместе с нами. Завтра она начнет пугать сынка токсоплазмозом у беременных! Или что там они, бедные, от кошек якобы получают…

— Пока ты не платишь, можно отказаться. Ну или заплатить им неустойку какую-то…

Я вскочила, скинув руку Вадима, и встала напротив него в боевую позу.

— Я живу в этой квартире и точка! Ты можешь выбрать — жить со мной и смириться с тем, что нам придется отстегивать за жилье. Или…

Я не закончила фразу. Язык не поворачивался сказать то, отчего отрекалось сердце. Вадим не может променять меня на лишние пятнадцать штук… Но Вадим уже поймал «воробья». Заговорил быстро, хотя и остался сидеть.

— То есть, если я уйду, ты даже плакать не будешь?

Я молчала. Слезы были. Но пока только в груди. И я не хотела показывать их ему.

— То есть квартира тебе дороже меня…

— Нет! — закричала я. — Нет, дурак ты такой! Как ты не понимаешь, что я не тот человек, который может жить со свекровью, какой бы распрекрасной она ни была. Не могу и не хочу! Ты хочешь меня переделать? Мне двадцать восемь!

— Вот именно. Тебе двадцать восемь. У твоей сестры уже двое детей.

— Вот как?! — я сунула руки в карманы джинсов, поняв что они дрожат. — Что-то месяц назад ты и не думал заводить со мной детей. Что изменилось?

— А то, что ты решила больше со мной не встречаться, а жить. А это подразумевает под собой детей тоже. Не только котов!

— Знаешь, дети ведь тоже орут по ночам.

— Так это дети! Тут хоть понимаешь, ради чего страдаешь. А твой кот?

— То есть ты кота уже не хочешь? После одного дня? Ты «Маленького принца» не читал? Мы в ответе за тех, кого приручили.

— Мы не приручили этого кота. Мы ему вообще нафиг не сдались.

— А некоторым детям и родители нафиг не сдались потом…

Вадим промолчал. И вообще отвернулся.

— Мы так ни к чему не придем, — буркнул он, глядя в черный экран телевизора. — Ложись спать. И пусть эта тварь только попробует гавкнуть ночью…

— Коты мяукают…

Хотя наш Чихуня, может, и гавкает… Я вернулась на кухню, выбросила корм в мусорное ведро, вымыла миску и насыпала сухого корма, чтобы Вадим с утра не бросился подсчитывать кошачий бюджет.