Глава 38: Серьезный завтрак и картина "Не ждали"

— А что мы будем есть?

Я все же уснула, раз эта фраза прорвалась в мой мозг не из тишины, а из темноты. Я открыла глаза — слишком серо, чтобы уповать на позднее утро. Глеб перевесился через мое окостеневшее тело и смотрел в глаза папиным взглядом, под которым невозможно было шевельнуть даже пальцем. Придавил он меня не только уже довольно ощутимым весом своего маленького тельца, но и тяжестью вопроса: предложить ребенку кофе с крекером я не могла.

— Кашу? — то ли ответила, то ли спросила я тихим, чуть хриплым спросонья голосом.

— Не хочу кашу.

— Я тоже не хочу.

Каша напоминала о Вадиме. Одной лишь мыслью о ней к горлу поднимался горький ком необходимости разговора по душам, хотя я до конца так и не поняла, что творилось сейчас в моей груди. В голове тоже не было порядка… Или я не спешила там его наводить.

— Пойдем на кухню, и решишь, что будешь есть.

Глеб перекинул через меня вторую ногу, но я поймала его и вернула на прежнее место.

— Дай папе поспать.

Хотелось добавить, что двух Веселкиных за раз я не выдержу. Да и вообще кто-то хорош лишь тогда, когда спит зубами к стенке или, в нашем случае, к окну…

Я отыскала на полу крошечные тапочки и за руку вывела маленького монстра из комнаты, оставив большого за закрытой дверью.

— А где кот? — вернулся Глеб ко вчерашнему вопросу.

Я приложила палец к губам и сказала «тсс»

— Кот спит. Его тоже будить нельзя. А то, не выспавшись, он кусается. Ты же не хочешь, чтобы он тебя покусал?

Глеб судорожно затряс головой, и я сумела дотащить его до ванной комнаты, минуя кота, а потом мы чинно уселись на кухне за стол.

— У меня есть йогурт. Только в нем нет фруктов, но я могу добавить варенье. Будешь?

Глеб замотал головой.

— Могу сделать омлет.

Снова отказ.

— Могу…

В общем-то, больше я ничего и не могла. За отсутствием навыков и продуктов в холодильнике.

— Хорошо, тогда омлет сделаешь ты, а есть его буду я.

— А я не умею.

— Как не умеешь? Любой мужчина должен уметь делать омлет…

Да, да, а некоторым желательно использовать для него собственные яйца! Для мирового, так сказать, спокойствия!

Я поставила на стол миску и вручила довольному поваренку веничек… Потом мы, правда, минут пять вылавливали из миски микроскопические кусочки яичной скорлупы… Но я не жаловалась, я тянула время… Пусть за это мне придется потом намывать и стол, и пол, но полдела будет сделано: ребенок занят и почти накормлен.

— Тебя еще никто не звал!

Это явился на странные звуки Чихуня и по привычке уселся в коридоре. Глеб хотел было бросить взбивание яиц с молоком, но я не позволила. Делу — время, коту — час. Вот когда омлет уже пыхтел под крышкой, мне пришлось провести с обоими монстриками воспитательную работу. Чихуня слушал правила поведения с детьми куда внимательнее, чем Глеб — правила безопасного обращения с котом. Если произойдет ЧП, то мне влетит и от мамы, и от папы. Ну, и от самой себя, и потому я уселась на плитку, наплевав на короткие пижамные шортики. Однако уже через пять минут приняла решение передислоцироваться в бабкину комнату. Пусть Герман принимает удар на себя. Да, да, за то, что напугал меня ночью, заявившись в мой сон.

Чихуня запрыгнул на кровать первым, следом — Глеб, а я стояла и, застегивая халат, тупо радовалась, что кукла по-прежнему чинно лежит вдоль моего воображаемого тела.

— Это любимая игрушка твоего папы, — представила я друг другу двух монстров и отогнала рукой серого, который традиционно уже пытался улечься на Германа. — Будь с ней осторожным. Ты ведь знаешь, что куклам тоже бывает больно?

И глядя в глаза мальчику, я подумала почему-то о Карине. Бросил бы ее Веселкин или нет, не случись этого конфуза в ресторане, большой вопрос — выходит, я отчасти виновата в ее беде. И девочке, пусть она даже стопроцентная потребительница, сейчас ой как больно. Ни любовника, ни работы… О чем она думала, крутя роман с якобы женатым мужчиной, фиг его знает — должно быть, как и все они, надеялась его развести… Не только на деньги. И сейчас об нее просто вытерли ноги: во-первых, сообщением, что женат он никогда не был, и, во-вторых, что за ее спиной нашел ей замену… Или нет, не так… Карина попала под горячую руку с этой фотографией. Если Виктор и строил в отношении меня планы, то не факт, что собирался расставаться с Кариной. А, может, врет? Карина хороша. От таких любовниц по собственной воле не отказываются… Хотя чего ему врать-то… Он же меня откровенно покупает! Как и ее… Просто от меня, по его мнению, будет больше толка.

— А можно взять его с собой?

Я тряхнула головой: черт, я совсем не слушала, что все это время говорил ребенок.

— Куда? За стол? — добавила я тут же, сообразив, что омлетный дух заполнил уже всю квартиру. — Конечно, бери!

Разумный ребенок захватил с собой подушку, о которой я бы даже не подумала. Глеб положил ее на папин стул и сверху усадил куклу. Мне пришлось немного подвинуть Германа, чтобы его голова касалась стены, даря равновесие, и теперь Домовенок глядел на меня почти так же, как вчера разглядывал меня Веселкин — искоса, низко голову наклоня. Ну, да, ну да… Еще и ты против меня, хотя сам заварил эту кашу. Если бы не ребенок за столом, я бы сказала Герману все это вслух и не скупясь в выражениях!

А вот Чихуня свое огреб, когда взобрался на стол охранять своего кукольного приятеля. Впрочем, я не отступилась от литературного языка, и кот не обиделся. Он уселся у ножки стула, задрав на меня наглую морду и пока еще тихо, но все же требовал еды.

— Он есть хочет, — весомо заявил Глеб.

Конечно, хочет! Уступать первенство другому мужчине, даже ребенку, не в правилах этого кота. Пришлось встать и бросить в миску горстку сухого корма.

— Доедай свой омлет и накормишь кота.

— Я?

— Ну, а кто же еще? Ты кормил меня, — А я действительно снова ковырялась вилкой в омлете, соревнуясь с ребенком в черепашьей скорости поглощения пищи. — Теперь очередь за котом.

— Это теперь мой кот? — спросил Рыжик тонким, но таким папиным голоском.

— Нет, он наш, — проговорила я с трудом вместо «мой». — Но ты же хочешь с ним подружиться, а Чихуня очень любит кушать. И тех, кто его кормит. Давай, кто первый! — И я подцепила вилкой отрезанный от края кусочек омлета. — А то он сейчас начнет вопить от голода и разбудит папу. Ты же не хочешь, чтобы папа проснулся?

Этого не хотела я. Но и мальчик вдруг судорожно замотал головой, и у меня внутри все похолодело — может, Веселкин не такой уж и хороший отец? Может, его вчерашнее поведение — обычная манера общаться с сыном?

— Тогда ешь быстро, но не забывай жевать.

Глеб жевал, старательно. Но я подумала, что в следующий раз стоит все же нарезать омлет чуть помельче. В следующий раз… Мое подсознание затмило разум. О чем я думаю сейчас?

Я смотрела на опускающиеся и поднимающиеся глаза мальчика и думала о нем. Да, да… Именно о нем, о его любви, планомерно покупаемой все новыми и новыми игрушками, которые он ломает, чтобы ему принесли новые или чтобы просто к нему пришли… Он не дитя любви, он плод неудачи… И что он рождает в душах своих родителей непонятно. Я видела такие глаза на практике в садике и не понимала тогда, почему дети тихо плачут во время тихого часа. Интересно, плачет он в садике или нет? И я задала вопрос в лоб — в маленький, спрятанный под рыжей челкой.

— Нет, — Глеб смотрел на меня большими серо-зелеными глазами. — Меня там любят.

Дальше попытать его не получилось. Хлопнула дверь, и Веселкин заявился на кухню в джинсах, но босиком…

— Ира, ты мои очки не забирала?

Да, еще и без очков. И без «доброго утра».

— Нет, а куда ты их положил?

— Куда-то…

Видимо, утро у него было совсем не добрым.

— Поможешь найти?

Глеб первым спрыгнул со стула.

— Я не тебя просил! — почти огрызнулся папаша, и малыш замер, как по команде «смирно».

— Мы вместе будем искать. Втроем, — выдала я достаточно зло, чтобы Виктор не подумал сказать мне поперек даже одно слово.

Я взяла Глеба за руку и обошла его отца, стоявшего на дороге фонарным столбом. Рыжик тут же залез под диван и вылез оттуда с тапками. Я схватила их и швырнула в коридор, как бросают гранату.

— Их ты тоже потерял!

Ирочка, держи себя в руках при ребенке. Так нельзя! Но меня колотило. Если он такой отец, то на кой-фиг он нужен Рыжику…

— Спасибо, — донеслось из коридора, но благодарностью там и не пахло. Однако Веселкин понял правила игры и ничего не добавил про то, что ему нравятся кроткие воспитанные девочки…

Я огляделась: в комнате не так много горизонтальных поверхностей, на которые можно положить очки. Это же не иголку в стоге сена искать! Но очки потерялись как иголка и не желали возвращаться на нос владельца. Может, потому что несли в себе взрослость, а от нее в Веселкине что-то ничего не осталось.

— Во сколько аптека открывается?

Нет, чувство юмора в нем осталось. Но когда он вальяжно привалился к косяку, я тут же поднялась с колен.

— Собери диван. Может, тогда найдешь…

— А вечером снова разбирать…

Он не сменил позы, даже не одернул футболки. Весь какой-то помятый, будто черти чем ночью занимался. Ну да, черти чем… Убеждал меня в том, в чем ни один разумный мужчина не вздумает убеждать женщину!

Я схватила подушку, и Веселкин аж дернулся — неужто подумал, что я сейчас запулю в него подушкой? Значит, он все же чувствует накал страстей. Запустить ой как хотелось, но я прижала подушку к груди и уставилась на скомканное одеяло.

— Слушай, домовенок. С очками не играют. Верни! А то мы тут целый день тебе мешаться будем.

Веселкин не стал смеяться в голос, просто хмыкнул. А вот Глеб, который все еще стоял на четвереньках, вскинул голову:

— У тебя живет домовенок? За веником?

— За веником? — не поняла я.

— Она эту книжку не читала.

Виктор схватил вторую подушку и открыл ящик под шкафом. Я сунула туда вторую подушку и начала сворачивать одеяло. Очки съехали по нему на пол. Виктор нагнулся за ними со словами:

— Я положил их на пол. Это точно.

— Значит, ночью у них выросли крылья! — Я впихнула одеяло к подушкам и сдернула простынь. — Все равно собирай диван.

— Глеб, иди сюда, помогать будешь…

Рыжик пошел к отцу, а я вышла вон. На кухню. Чихуня продолжал сидеть подле стула, а вот кукла свалилась на пол.

— Спасибо за очки, — сказала я тихо в бесстрастное лицо Германа. — А то твой старый друг и в них дальше собственного носа не видит.

Я взяла со стула подушку и отнесла вместе с куклой в бабкину комнату. Теперь стоило сварить кофе и быстро доесть то, что осталось на моей тарелке, а то с Веселкиным за столом легко подавиться.

— Тебе омлета хватит? Или сделать бутерброды? — спросила я, когда Виктор вернулся на кухню. — Чихуня весь сыр не съел, кстати.

— Ты ему его не дала просто. Но я не ем этот сыр. Любой твердый за милую душу, а всякие там бри для котов и женщин.

Да, да, именно в такой вот последовательности: первым делом коты…

— Глеб, доедай и будем кормить кота, — напомнила я мальчику.

— Сыром? — спросил он.

— И сыром тоже.

— Ира, где мой телефон?

Это был вопрос уже от его отца.

— Что?

— Он звонит. Не слышишь, что ли?

Теперь слышала, но с трудом. Домовой и айфон взял поиграть? На манер сына.

— Глеб, ты взял телефон? — спросил между тем Веселкин.

Рыжик затряс головой. Я вышла в коридор — больше ничего не было слышно. Потому схватила свой телефон, сбросила сообщение сестры, не читая, и набрала нужный номер. Где звонит? О, елки… Я рванула на себя дверь кладовки, вытащила спортивную сумку, а из нее — телефон.

— Спрятала от кота, — я виновато улыбнулась, протягивая айфон владельцу. — Зная, как Чихуня поступает с мужскими вещами…

Виктор ничего не ответил и повернулся к сыну:

— Хочешь поговорить с мамой?

Рыжик тут же вскочил со стула, и отец протянул ему телефон. Малыш отвечал на вопросы быстро, захлебываясь от волнения слюной. Ну, да… Я чувствовала себя хорошим работником зоопарка: накормила, спать уложила, снова накормила, дала игрушку… Да, да… А может они тоже родители, которых американцы любят величать zoo-keeper’ами, которых заботит лишь внешняя сторона родительства, а не то, что их ребенок в пять лет жутко дерганный и лезет обниматься к посторонней женщине!

Виктор забрал телефон, односложно на что-то ответил, спросил про Агату — явно из вежливости и выключил телефон, но мне сказать ничего не успел. Сумел лишь положить его на стол и выскочил в коридор, чтобы громко чихнуть. Таблетка больше не действовала, или Чихуня отлично наследил с утра на кухне.

— Ира, я в душ!

Я с трудом сумела разобрать его слова за чиханием, но он подтвердил их действиями. Я вернулась на кухню и попросила ребенка доесть омлет. А потом мы вдвоем открыли консервную банку и вывалили в миску кошачью еду.

— А сыр? — спросил Глеб.

Я вымыла руки и пошла к холодильнику, но открыть дверцу не успела. Во входную дверь позвонили. Еще нет девяти. Суббота. Какого фига ехать в булочную!

— Я открою!

Глеб сорвался с места. Я — за ним. Одному ему с замком не справиться. Да и нечего открывать посторонним дядькам!

Но за дверью оказался не совсем посторонний. Я прижала Глеба к груди, точно щит. Но ему было не спасти меня от огненных стрел, которые сыпались из глаз Вадима.