Глава 42: Ревнивый утюг и рыжий актер

Стараниями Глеба я проснулась первой и быстрее убрала руку с груди спящего Виктора. Как во сне она там оказалась, оставалось только гадать — будем считать, что Веселкин-младший, обнимавший меня полночи, просто передал мне эстафетную палочку. Виктор недовольно заворочался и перевернулся на спину. Затаив дыхание, я следила за его глазами: фу, они остались закрытыми.

Снова на цыпочках мы с Глебом выбрались в коридор. На завтрак с меня опять потребовали омлет, но в середине процесса напрочь отказались помогать, так что Виктор, в этот раз нашедший очки без посторонней помощи, застал меня у плиты в пижаме, но в фартуке, а сына — на плитке в обнимку с котом, и было непонятно, кто кого лупит: наверное, все же кот, потому что Глеб закрывался руками, точно щитом, но Чихуня упорно пытался просунуть мягкую лапку между скрещенными ручками.

Я замерла, ожидая привычного окрика, и уже готовила оправдательную речь и для малыша, и для себя, и даже для кота, но Виктор вдруг сам опустился на колени и принялся катать серого задиру по полу, точно валик, и Чихуня не сопротивлялся.

— Ира, можешь мне рубашку погладить?

Виктор поднял на меня совсем невинные глазки. Отлично, вместо «доброго утра» в самый раз. Погладить?

— Я не умею гладить мужские рубашки, — призналась я без всякого стеснения.

— Совсем? — искренне удивился Виктор. — Свои ты тоже не гладишь?

— Не глажу. Мне лень. Просто сушу на плечиках.

Он продолжал сидеть на полу с задранной головой, а я смотрела вниз, надеясь, что у меня не вылез второй подбородок.

— И что ты предлагаешь мне делать? Идти в театр в мятой рубашке?

— А у тебя джемпера случайно в сумке нет?

Надо было вместо сумки брать чемодан со специальной вкладкой для рубашек, раз устроил себе переезд!

— А воротник? — и тут Виктор заулыбался еще сильнее. — Впрочем, мне пофигу. Я могу даже не бриться. Это тебе будет стыдно, что у тебя такой мужчина. Пусть люди думают, что ты обо мне вообще не заботишься.

Он что это, серьезно сейчас сказал? Что за бред! Приехали…

— Хорошо, я поглажу твою рубашку. Если ты найдешь мне утюг и гладильную доску.

Последняя надежда на то, что у бабки сдох утюг из советских времен. Да… Как же! С таким внуком!

— Тебе старый или новый? Новый с вертикальным отпариванием…

Нет, он надо мной прикалывается!

— Хватит ругаться всякими нехорошими словами при ребенке, — попыталась я свести игру на нет, но только подключила к ней Глеба, поинтересовавшегося тут же, какое же нехорошее слово сказал папа: — Отпаривание. Женщины это слово ненавидят. Как и утюг. Как, впрочем, и стирку.

Веселкин наконец соизволил подняться с пола.

— Я тебя от них избавлю в очень скором будущем, а сейчас позаботься о моем внешнем виде, чтобы Глебу за меня не было стыдно, если уж тебе настолько плевать, что о тебе подумают люди. Надо же подавать ребенку хороший пример, как должен выглядеть настоящий мужчина…

Нет, Веселкина переговорить невозможно. Если только взять самошьющую иголку и зашить стервецу рот. В крайнем случае — скотч, двусторонний, чтобы приклеить ко рту заодно и руки! А пока я безропотно приняла из его рук взятую с верхней полки кладовки коробку с утюгом и занялась его распечатыванием, предварительно избавившись от внешней пыли.

— И еще, — Виктор уже собрал диван и поставил гладильную доску к окну. — Брось в мою сумку свои вещи на завтра. Мы останемся на ночь у Костровой, — и заметив мои большие глаза, пояснил: — Во-первых, по трезвому я ее не выдержу, а, во-вторых, отсюда я утром два часа буду добираться до садика.

Перспектива ночи в очередном чужом доме меня, мягко говоря, напрягла. Для начала у меня не было халата и приличной пижамы. Но если я заикнусь об этом, то поход в театр обернется походом в магазин. Все, за что можно заплатить картой, не проблема для Виктора. Это я поняла по ночному онлайн-шоппингу.

— А твоя квартира далеко? — спросила я с надеждой на спасение от ночи в квартире Зинаиды Николаевны. Здравствуйте, я ваша… Тут даже не сказать пока кто…

Виктор на мгновение отвел глаза, и я поняла, что спросила не то, на что он хотел давать ответ.

— Туда пока нельзя.

В дальнейших пояснениях я не нуждалась. Могла б сама догадаться. Выставить Карину в никуда он не мог, как и она не могла собраться за один день, даже если предстояло вернуться к родителям. Выходит, даже если мы отдадим ребенка его маме, Виктор останется у меня? Или поторопит бывшую любовницу? В том случае, если она действительно бывшая. Как говорится, жена любовнице не помеха. И сердце вновь предательски сжалось, и счастье Веселкина, что у меня еще не было в руках горячего утюга, а то я бы с большой радостью прожгла рубашку насквозь за одно лишь подозрение в неверности. Любви во мне ни на грамм, а вот чувства собственничества — на целый центнер!

С чувством выполненного долга я вернула рубашку ее владельцу, а он демонстративно стянул с себя футболку и нарочно помедлил — будто и вправду верил, что я буду представлять его обнаженным не только по пояс. Нет, я не выдам даже взмахом ресниц, что у меня внутри все сжалось. На что собственно смотреть: ничего не висит скорее всего от того, что он просто ни черта не жрет! Во всяком случае, в отличие от кота, он до сих пор не попросил у меня завтрака.

Наконец Веселкин обернулся, и я, вот так же, как когда-то, уже слишком давно, держала для него пиджак, расправила сейчас голубую рубашку. И вот он снова стоит ко мне лицом: наглость — его первое счастье, и я покорно принялась застегивать пуговицу за пуговицей, пока не добралась до пуговицы на джинсах, за которую схватилась не нарочно, а машинально. И тут меня разобрало не на шутку — надо было срочно ляпнуть что-то обидное, чтобы не запылали уши и другие части тела от комичности ситуации.

— А их ты будешь носить третий день подряд?

Ага, будто я буду в состоянии их с него содрать!

— Ты смотришь мне только в глаза, — Веселкина не проберешь ничем! Когда он того не хочет… Аллергия на кота, конечно, исключение, а в остальном он почти что лед… — А если бы смотрела куда еще, заметила бы смену оттенка джинсы. Я просто ремень пока еще не вынул из старых. Прости, конечно, что иду в театр в джинсах, но если бы я заставил тебя еще и брюки отпаривать, в театр я бы пошел один, верно?

Я лишь кивнула, не в силах оторвать рук от пуговицы. Да откуда же в нем столько мужского магнетизма! Ну ведь реально Веселкин не представляет из себя ничего интересного ни в очках, ни без них, ни без…

— Галстука у тебя нет?

— Есть, — его губы расплылись в кошачьей улыбке. — Но его ты точно не умеешь завязывать, так что я как-нибудь сам…

От низких ноток в его голосе по спине пробежал холодок. Глаз не отвести, а они ведь как зеркало… Мои-то уж точно все скажут без слов… И слишком близко, он бы и без очков прочитал в них мое подростковое замешательство. Величайшей силой воли я убрала руки с пояса джинсов и понесла утюг на кухню, чтобы слить воду.

Глеб продолжал возиться с котом, тоже не напоминая мне про завтрак. Исползал весь коридор на четвереньках, и черные пижамные штанишки стали лакмусовой бумажкой моей несостоятельности, как хозяйки: они все были в шерсти. Хорошо, не переоделся еще в парадное, как его отец. Если Веселкин-старший уделается сейчас кофе, то переодевать его будет не во что.

— Не мог одеться после завтрака? — выдала я раздраженно, когда он замер на пороге кухни, чтобы я не пропустила момента завязывания галстука.

Мне надо было выдохнуть, а он не давал мне и шагу ступить, не наступая на пятки…

— Я не из породы свиней, — улыбнулся засранец еще шире. — Хотя некоторые в этом сомневаются…

Под «некоторыми» он подразумевал меня. Отлично, пусть садится за стол. Кому-кому, а ему уж точно лучше жевать, чем говорить. Иначе у меня самоуничтожатся все нервы за этот день. А мозги я и так уже растеряла, прикидывая, во что одеться. Самое приличное на мне Зинаида Николаевна уже видела. К тому же, шарфик тоже следует выкинуть. Подчистить все до последней крошки, что досталось мне от семейки Орловых. Благо ничего особо и нет. Подарками меня не баловали. До последнего месяца.

Молясь создателям антиперспирантов, чтобы их продукты не подвели, я надела простые брюки, простую белую кофту и повязала на шею непростой, но купленный лично мною, шелковый шарфик с яркими цветами. Пусть Зинаида Николаевна думает, что шарфики — моя фишка. Сюда бы еще жилетку и… Нет, хорошо все же, что жилетки нет, а то сошла бы за офисную крысу.

— Ты что так официально? — все равно выдал Веселкин, притащив упирающегося ребенка переодеваться.

Я на секунду задержала дыхание. Спокойствие, только спокойствие.

— Это у меня единственная подходящая для театра одежда. Остальное все крестьянско-рабочее, чтобы с детьми и котами по полу ползать.

И я действительно схватила с полки липкий валик и принялась водить им по ногам Глеба, чтобы как-то спасти пижаму для бабушкиного дома. Веселкин внимательно смотрел на меня сверху вниз, и я поняла, что еще секунда и я не разогну коленей под таким взглядом.

—Я пока не доехала до родителей, чтобы обновить гардероб, — выдала я сразу, чтобы он не подумал, что мне действительно нечего надеть. — Ну, что? Это же детский театр!

— А я что-то сказал? — вдруг выдал Виктор растерянно. — Я просто так на тебя смотрю… Потому что ты мне нравишься. Что тут такого?

Я сумела подняться. И встать с ним вровень, пусть для полного соответствия мне не хватало по крайней мере одиннадцатисантиметровой шпильки.

— Ты мне нравишься, очень, — повторил Виктор еще тише, будто таился от сына, который на диване стягивал с себя пижаму. — Если бы ни Герман, я никогда бы с тобой не познакомился. Я даже боюсь об этом думать…

Я застыла, точно повисла в воздухе, загипнотизированная его расплывающимся за стеклами очков взглядом, и непроизвольно слишком громко сглотнула. Или это сделала не я, а он?

— Здесь только один носок! — вернул нас к действительности обиженный детский вопль.

— Так найди второй! — огрызнулся Виктор, но я успела пробраться к сумке первой и отыскать пропажу. — Ну почему надо поперек моего слова идти? Он что, безрукий?

Я уставилась в его пылающий взгляд: я снова внизу, а он сверху. Он снова сжимает губы, а я непроизвольно облизываю свои.

— Потому что мы опаздываем.

Зачем он так себя ведет? Он же не такой… В нем же есть и выдержка, и нежность… Зачем же отыгрываться на беззащитном ребенке?

Я одела Глеба и, покидав в сумку одежду, бросив сверху пакет с умывальными принадлежностями, шагнула к двери.

— Ира, — Я обернулась. — Ты уроки отменила на завтра?

Нет, я этого не сделала. Тогда не хотела, а сейчас напрочь забыла за хлопотами, но ему не призналась: он устроит мне разнос и, возможно, будет прав.

— Да, все в порядке, — солгала я без зазрения совести.

А что такого? Я ведь лишь на пару часов опередила события. Он обязательно поведет сына в туалет, тогда я и поговорю с родителями. А в садик все равно можно позвонить лишь утром. Скажу, что заболела. И не особо привру. На голову я уже точно больна.

Да, все именно так и вышло: судьба впервые повернулась ко мне лицом. Потом она, конечно, отыгралась на мне. Билеты оказались в первом ряду: Виктор в голос чихвостил выбор Ольги, а я захотела молча сунуть руку в карман пиджака за таблеткой и только тогда поняла, что пиджака-то на нем нет, только джемпер.

— Взял таблетки? — спросила я с надеждой.

Виктор отрицательно мотнул головой.

— Знаешь, я, наверное, подожду вас в холле…

— Витя, ну это не балет. Пылить не должно.

— Я не хочу портить людям спектакль. Меня накрывает мгновенно, я даже выйти из зала не успею, — он сжал мои пальцы и наклонился к щеке для поцелуя. — Ты справишься. Увидимся через час, — и потрепал по голове сына: — Эй, разбойник, вести себя хорошо. Если она мне на тебя пожалуется…

— Я не пожалуюсь, — прервала я озвучивание угрозы. — Иди уже…

И я даже подтолкнула его в спину, а Глеб тут же перегнулся через ручку кресла и прижался ко мне.

— Что ж вы папу своего выгнали? — послышалось со стороны от бабушки-соседки.

— У папы важный звонок по бизнесу, — нашлась я тут же и отвернулась к сцене, краем глаза наблюдая за рыжим чудом и другими мамашами, начиная испытывать непонятную мне пока гордость.

Они все фотографировали своих чад в разных позах, и я тоже вытащила телефон, но Глеб тут же отвернулся.

— Эй, я хочу маме послать твою фотографию…

Эта мысль пришла мне второй по счету. В первой мне просто хотелось заиметь фотографию Рыжика на свой телефон. Глеб обернулся. Я сфотографировала его и нажала на кнопку «поделиться». Слова не шли, и я написала просто: у нас все хорошо. У нас у всех. Ответ пришел почти мгновенно: «У нас тоже» вместе с фотографией Агаты в чепчике и с закрытыми ручками. Интересно, Ольга в курсе, что ее муж поделился с Виктором фотографиями с родов? О том, что их видела я, ей точно лучше не знать. И я написала: «Какое чудо!» И тут же получила в ответ: «Нас завтра могут выписать. Во вторник Аркадий заберет Глеба из садика, если все будет хорошо…» А если нет? Ребенок же с ума сойдет столько дней без мамы! Но это не мое дело. Мое — написать в ответ: «Договорились!» И выключить телефон. После напоминания Глеба. Теперь можно и на сцену смотреть.

Там появились двое будущих похитителей и принялись делиться своими соображениями, кого бы им украсть для улучшения своего материального положения и когда сошлись во мнении, принялись осматривать зал в поисках… Ну почему на этом месте оказалась я! В поисках рыженького мальчика… Да, Виктор бы ни в жизнь не позволил увести сына на сцену, а я что… Мы с Глебом переглянулись, и он получил от меня разрешение пойти с незнакомым дядей, который издалека все же пожурил меня за такое безответственное отношение к собственному ребенку. У меня сердце остановилось — только бы Глеб не испугался, только бы не заплакал — как его успокаивать, у меня не было никакого понятия.

— Слушай, кажется, все же не он, — усомнился в похищении нужного мальчика подельник, но первый начал убеждать компаньона в правильности своих действий:

— Ну как же! Все приметы сходятся. Рыжий…

Второй покачал головой: ох, недотепа достался ему в напарники!

— Ты б расспросил его для начала… Ну, малыш, — актер присел перед Глебом на корточки. — У твоего папы деньги есть?

Я вместе с залом затаила дыхание. Глеб кивнул. Но кивок не удовлетворил похитителя:

— Я говорю про большие деньги. Тыщ сто у него есть?

— Есть, — ответил Глеб уже в голос, глядя актеру прямо в глаза.

— Я про доллары говорю.

— Есть, — снова ответил мой бедняга.

— Во врет! — тряхнул головой второй актер, и тогда Глеб в полный голос на весь зал выкрикнул свою обиду:

— Я никогда не вру! Врать нехорошо.

Актеры сначала опешили, а я поняла, что блузка моя уже мокрая в самых неприличных местах.

— Хорошо, — выдохнул актер, который, видимо, как и я, успел вспотеть. — Твой папа в зале? Пойдем спросим у него про деньги.

Я зажала рот ладонью, позабыв и про помаду, и про приличия: смех рвался наружу: нервный. И если бы прорвался через зубы и пальцы, все бы зрители оглохли. Глеб сначала обернулся на меня и, только увидев пустое кресло, вспомнил, что папы в зале нет.

— Ну, где он? — пытался продолжить интерактив актер.

Глеб растерянно обернулся к нему и ничего не смог ответить. На выручку пришел второй горе-похититель. Он взял Глеба за руку и повел со сцены, приговаривая:

— Наверное, ушел доллары зарабатывать. Ну, когда заработает, приходи к нам опять, — добавил он под смех зала, возвращая ребенка на место, а Рыжик, уже с глазами на мокром месте, схватил меня за руку и громко, снова на весь зал, завопил:

— Я ведь им правду сказал! Почему они мне не верят?!

Боже, мне хотелось схватить ребенка и выскочить из зала, точно спасаясь от настоящих похитителей. Елы-палы, господа-актеры, работайте с подсадными утками, черт вас дери!

Я обняла малыша и ткнулась губами ему в макушку, шепча:

— Все хорошо, все хорошо… Давай смотреть.

Может, на нас и оборачивались, не знаю, но актеры подсуетились с началом настоящего спектакля, и я с горем пополам сумела переключить внимание Глеба с собственной обиды на театральное действо.

Когда я рассказала про происшествие Виктору, он расхохотался в голос, наплевав на расходящихся по домам зрителей. Глеб надулся, и Виктор присел подле сына, как недавно актер.

— Слушай, парень. Никогда и никому нельзя говорить, сколько у тебя денег. А вдруг это не актеры, а настоящие плохие дяди? Вдруг тебя действительно украдут?

Глаза ребенка наполнились слезами. Я опустилась подле него на колени прямо на пол и прижала к себе, глядя с неприкрытой ненавистью на его папашу.

— Ты что, совсем сдурел ребенка пугать?

— А что? — Веселкин, непоколебимый в своей правоте, недоуменно пожал плечами. — Он должен понимать, в каком мире мы живем.

— В пять лет! Некоторые и в тридцать не понимают…

— Это ты о себе?

Я выдержала взгляд:

— Ну, а ком же еще?! Не о тебе ж! Ты все знаешь!

— Во всяком случае, я умею зарабатывать деньги, — выдал Веселкин с неприкрытой обидой и выпрямился.

Я тоже поднялась на ноги.

— Похоже, только это о тебе сын и знает!

Виктор явно хотел ответить, но передумал, просто схватил Глеба за руку и потащил к выходу. Я пошла следом, в спешке без зеркала поправляя съехавший набок шарфик. Сходили в театр! Просветились! Окультурились! Так и хочется выругаться театральным трехэтажным матом!

— Пойдем пообедаем. Я уже заказ сделал, — обернулся Виктор, точно вдруг решил проверить, иду я следом или нет.

Я следом бежала. Как и Глеб. До самого подвальчика. Полквартала от театра.

— Я не знал, что ты будешь, потому заказал нам обоим блины с лососем и икрой, а ему пельмени. Как всегда.

Он смотрел на меня. Я — на него. И между нами искрился воздух.

— Когда он был совсем маленький, — Виктор кивнул в сторону сына, уткнувшегося в тарелку с пельменями. — Его словарный запас составляло ровно два слова: автобус, которым он называл весь транспорт, и пельмени. Любимым нашим развлечением было кататься на трамвае, до которого приходилось ехать на машине. А потом он звонил в домофон и на вопрос: кто там? Отвечал «пельмени».

— Это неправда! — вдруг вскинул голову Глеб. 1439f7c

— Правда, еще какая правда, — заулыбался Веселкин.

— Ты врешь!

В ответ на обвинение во лжи отец сразу сделался серьезным.

— Я никогда не вру. Врать нехорошо, и ты это знаешь. Можно не все рассказывать, но говорить неправду нельзя.

Ну да, ну да…

Виктор будто почувствовал мои мысли, и на губах его заиграла улыбка змея-искусителя:

— Вот спроси у тети Иры. Она подтвердит, что я никогда не вру.

Ну да, ну да… Я слизала его улыбку с собственных губ вместе с налипшими на них икринками. Он солгал в один вечер, а теперь мы всю жизнь должны его ложь расхлебывать, чтобы никто не мог упрекнуть господина Веселкина во лжи.