Глава 44: Мужской договор и Баба Яга против

Рыжик действительно за ужином канючил, но папа на него не ругался. Видимо, проникся виною. Или вином. Так что даже согласился заменить кашу макаронами, хотя те, мысля здраво, есть разодранным ртом было куда труднее. Наверное, все же благодушию Веселкина способствовало сухое красное.

— Почему все мужики так любят макароны? — вздохнула Зинаида Николаевна, ставя перед внуком полную тарелку.

— Мам, это риторический вопрос или ты хочешь получить на него ответ?

— Ну ответь, если можешь.

— Они вкусные, — Виктор крутил за ножку пустой бокал, выпитый за нашу будущую семью. — Особенно с кетчупом и пармезаном.

— Твой сын сейчас ест пустые!

— С маслом! Ты туда полкило масла бухнула. Но ты права, он ест даже пустые. Готовит себя к жестокой холостяцкой жизни. Вон, омлет его готовить Ира уже научила. А макароны по инструкции каждый дурак сварит. А читать он уже умеет. Умеешь, монстр?

Глеб исподлобья взглянул на отца. Матушки-батюшки, ну один в один взгляд… В кого только он, интересно, рыжий?

— Не хочу букварь!

— И не надо. Быстрее научишься читать, быстрее будешь читать интересные книжки. Спроси бабушку, я в четыре уже читал, а ты к шести по слогам еле-еле…

— Каков учитель, таков и ученик…

Что это Зинаида Николаевна вдруг начала себя принижать перед сыном?

— У меня вообще-то профильного образования нет. Я учитель от бога, верно, монстр? Нравится тебе с папой читать?

Глеб затряс головой. Так это папочка его учит? Весело…

— Ничего, ничего. Вот тетя Ира начнет тебя по-английски читать учить, поймешь, какой я был замечательный…

Похоже, папа Глеба вообще пить не умеет. В бокале от силы сто миллилитров было, а его понесло. Или он наконец расслабился дома?

— А Ире завтра на работу? — неожиданно спросила хозяйка. Почему-то его, а не меня. — Ко скольки завтрак приготовить?

Виктор махнул рукой:

— Понедельник — день тяжелый, зачем еще работать? Я тоже, кстати, не работаю.

— Как это?

— А хочу проверить, развалится там все без меня за один день или нет? У меня как бы медовый месяц намечается, — Виктор вдруг схватил бутылку. — Раз нам завтра не на работу, давай напьемся, что ли… Тебе, мать, не предлагаю…

И он разлил оставшееся вино на два бокала.

— А ребенка кто укладывать будет? — строго спросила Зинаида Николаевна, когда Виктор чокнулся о мой бокал, хотя я его даже не подняла.

— А бабушка на что? Я же тебе специально не налил. Да ты и первый не допила даже.

— Хорошо, я уложу, — Зинаида Николаевна поднялась и протянула внука руку: — Пойдем, Глебушка, спать.

Но Рыжик метнулся ко мне с криком:

— Я хочу тетю Иру!

— Я тоже хочу тетю Иру! И что теперь? — ударило мне в другое ухо.

— Витя! — возмутилась хозяйка, и я сжалась, наверное, до размеров Глеба.

— Что я такого сказал? — Хотя он прекрасно понимал, что ляпнул. Надеюсь, все же не подумав. — Послушай, Глеб, ты взрослый парень. Ты должен спать сам. Один. Без мамы, без папы, без тети Иры. Сам. Понимаешь?

Рыжик снова глядел на отца исподлобья, но теперь еще и из-под моей руки.

— А ты взрослый? — Папа в ответ кивнул. — А почему тогда спишь с тетей Ирой?

Я, судя по жару во всем теле, сравнялась по цвету с вином в бокале. Не знаю, какого цвета был в этот момент ответчика. Глаз я не поднимала. Но Веселкин не сдавался.

— Потому что я слишком взрослый. Когда ты станешь слишком взрослым, найдешь себе жену и будешь с ней спать, и я тебе тогда слова не скажу. А с чужой женой спать нельзя. Я понятно сказал или нет?

Я не поднимала глаз, но Глеб прятался у меня на груди, и я прекрасно видела его губу, оттопыренную из-за падения и от обиды.

— Тетя Ира тебе не жена, — выдал малыш.

— Это с чего это ты так решил?

— У вас свадьбы еще не было.

— Свадьба — это для девочек, чтобы они могли надеть платье. Мальчикам свадьба не нужна…

— Витя!

Виктор поднял на мать глаза. Наверное поднял. Во всяком случае, сказал:

— Чё ты лезешь в мужской разговор?

— Да потому что ты уже не понимаешь, что несешь!

Я вскинула глаза на бокал: ко второму спорщик до сих пор так и не притронулся.

— Хорошо. Глеб, запомни: девочки всегда обижаются на правду о себе хороших. Но раз мы их любим, будем считать, что мальчикам тоже нужна свадьба. И потому твоя взяла. Я согласен, что по закону тетя Ира мне не жена, а всего лишь невеста. Но с чужой невестой спать тем более нельзя. Уговор: ты не спишь с тетей Ирой и я не сплю с тетей Ирой. По рукам?

И я действительно увидела над своими коленями руку Веселкина. Но мальчик не подал своей.

— Давай, мужик, не дрейфь. Мужик сказал, мужик сделал.

— Витя!

— Так, мать, не лезь! Иди лучше постели мне и Ире. Мне — на диване. Ну, Глеб, давай… Ты ж взрослый парень, черт возьми. Ну что я с тобой, как с малышом, сюсюкаюсь?

И он сам схватил сына за руку.

— Пошли зубы чистить… После бабушкиного печенья.

У меня сначала отлегло от сердца, а потом накатило по новой: ну, кажется, он довольно за вечер высказал матери своих «фи». Сейчас можно было и промолчать. Бабушки на то и бабушки, чтобы разрешать внукам то, что родители запрещают.

Они ушли, и бедная бабушка тут же принялась собирать тарелки. Первой она схватила тарелку сына. Я собрала вилки с ножами и прошла следом за ней к раковине.

— Не надо, Ирина, я сама. Запущу посудомоечную машину.

Я хотела вернуться за стол, на котором остались только два наших полных бокала. Свой недопитый Зинаида Николаевна выпила и положила мыться. Сделать то же самое с нашими? А если Виктор рассчитывает их допить? Вино, наверное, жуть какое дорогое, судя по дому и всему остальному…

А что делать? Сидеть молча? Завести профессиональный разговор, ведь тогда на квартире он завязался у нас достаточно легко? Или… Надо что-то придумать побыстрее, чтобы меня, не дай бог, ни спросили про наши с Виктором отношения… Например, как мы с ним познакомились. Он прав, мы никакими судьбами не могли пересечься в реальном мире… без происков нечистой силы в лице домовенка Германа.

— Ирина, можно я задам довольно личный вопрос?

Хозяйка сама подошла ко мне. Не спрячешься, не отвертишься. Все…

— Как вы?..

Вот он, мой судный час! Сердце остановилось: сейчас она точно спросит, как мы познакомились… Как, как? По-питерски, он меня окатил на своем тарантасе с ног до головы и остановился извиниться… Маловероятно, конечно. Такие лужи и пешеходов не замечают. Но вдруг он воспитанный… И грязью меня действительно облил… Перед моими родственниками так уж точно.

— Как и когда вы планируете свадьбу?

Я чуть было не выдохнула в голос. О, боже! Пронесло…

— Да мы собственно еще ничего не планировали… И вообще я как-то не думала об этом…

— Даже платье не смотрела?

— Платье? Да нет… — Внутри все колотилось. — Ну, мне не восемнадцать, чтобы платьем принцессы заморачиваться…

— Мне, знаешь ли, тридцать четыре было, когда я вышла замуж, и у меня было все как надо. И платье, и фата, и лимузин… Это же в первый и, надеюсь, единственный раз.

— Ну не знаю… Мы, наверное, просто распишемся по-быстрому… Летом вообще все занято, но нам весь этот официоз не нужен…

— А куда вы так спешите? Назначьте день регистрации на сентябрь или октябрь. Свадьба без дождя — не по-питерски. Да и раз ты не хочешь кринолин, то можно вообще зимой в белой шубе отпраздновать. Все как раз успеете распланировать…

— Нам нельзя тянуть, — вздохнула я, желая поставить точку в дурацкому свадебном разговоре. — Мы из-за ребенка решили расписаться…

Лицо Зинаиды Николаевны вытянулось, но причина этого до меня дошла, лишь когда она переспросила:

— Из-за ребенка? Ты беременна?

От святого духа! Сказать ей, что у меня с ее сыном ничего не было?! И пусть дальше сам выкручивается, умник!

— Нет, что вы! Из-за Глеба. Ольга хочет, чтобы мы чаще брали его к себе. Вот мы и подумали, что будет правильно, если у нас будет настоящая семья…

Я прикрыла глаза. Господи, ну почему я отдуваюсь за Витьку!

Зинаида Николаевна опустила глаза к моему кольцу, и я с трудом удержалась, чтобы не сжать руку в кулак.

— А я уже обрадовалась. Мне, Ирина, знаешь, как одиноко. Я бы с превеликой радостью нянчилась с вашим малышом. Но если вам не надо, то не надо. Ребенок должен быть в радость, а не в нагрузку. Для бабушки уж точно рожать не надо.

Она отвернулась, как тогда… Тогда, когда вспоминала свою мать. И я… И я даже руки к ней протянула, но в последний момент сдержалась. Это чужой мне человек. Совсем чужой. И незнакомый. Такой же незнакомый, как и ее сын.

— Ирина! — Зинаида Николаевна вдруг обернулась и схватила меня за локоть так неожиданно, что я вздрогнула: — Мне кажется или ребенок плачет?

Я прислушалась. Да, но тихо. Соседи снизу или сверху. Об этом я и сказала.

— Ни там, ни там нет детей.

Размашистым шагом она покинула кухню, и я, напуганная ее решительностью, бросилась следом. Виктор стоял у закрытой двери дальней комнаты, подперев дверь согнутой ногой, точно кто-то рвался наружу.

— Ты что, не слышишь? — напустилась на него мать. — У тебя ребенок плачет!

— Он не плачет, он требует, — ответил Виктор спокойно и тихо. — Требует, понимаешь?

— Чего он требует? — не понимала бабушка, а я понимала.

— Витя…

Но договорить он мне не дал.

— И ты тоже не лезть. Пожалуйста. У него там свет. Ему не страшно. Он просто хочет, чтобы было так, как ему хочется, и все тут.

— Кого-то он мне напоминает, — процедила сквозь зубы хозяйка.

Виктор состроил в ответ рожу.

— Кого бы он мог напоминать? Никак своего папочку?

— Именно, именно! Надеюсь только, он не вырастет таким же балбесом. Дай мне войти и уложить ребенка. У него уже истерика, ты не слышишь, что ли?

— Конечно, он же вас слышит. Вот и старается. Не пошли бы вы отсюда? Обе…

— Я с кухни его услышала! Если у тебя мозгов на общение с ребенком не хватает, послушай других, — говорила мать сыну шепотом. — У ребенка стресс, а тебе приспичило именно сегодня начать его воспитывать!

— Да какой у пятилетки может быть стресс?!

— Самый обыкновенный! Его от матери оторвали, непонятно куда таскали каждый день, непонятно где спать укладывали. Теперь ты еще и губу ему разбил, и она болит у него сейчас…

— Я разбил! Он сам упал… Не начинай по новой только!

— Сам не сам, а ему больно. Ему страшно. Ему одиноко… Да что ж ты за зверь-то такой? А ну пошел отсюда! — и Зинаида Николаевна действительно толкнула сына.

Хорошо толкнула. Так, что Виктор даже качнулся. А потом шепотом выругался и размашисто зашагал прочь.

— Иди за ним! — приказала мне хозяйка, то ли прогоняя, то ли прося приголубить сыночка.

Я пошла, чтобы не стоять в пустом коридоре столбом.

— Ну что, довольна? — обернулся Виктор ко мне от стола и поставил обратно бокал, из которого не успел отхлебнуть даже глотка.

Я выпрямилась. Не для того, конечно, чтобы Виктор опустил взгляд к моей груди. Это уже было его личное желание. А я просто хотела твердо сказать:

— Витя, твоя мать права.

Он оторвался от созерцания моей груди и уставился в глаза.

— Конечно, права. В этом доме только я не прав! Всегда только я не прав!

— Витя, тише… Соседи услышат, — добавила я, чтобы лишний раз не напоминать про сына.

— А плевать я хотел на соседей! Меня собственный сын, благодаря вам, не будет ни во что ставить. Сейчас он знает, что папа ругает, можно побежать к маме, бабушке, к тебе теперь… А в пятнадцать он меня просто пошлет прямым текстом, а на вас, наседки, вообще не посмотрит, хоть вы укудахчитесь!

Боже, что он несет? Откуда все это? Кто внушил ему всю эту чушь?

— Витя, Глебу пять лет… И твоя мать права, ему плохо. Ему сейчас плохо… Ну как ты этого не понимаешь? Да он золотом был все эти три дня… А завтра в садик к посторонним теткам. И снова без мамы. Ну зачем ты так?

Виктор молча отвернулся и наконец-то добрался до вина. Одним глотком осушил бокал наполовину и обернулся ко мне:

— Пить будешь? Еще не рабочая неделя.

— Я не хочу.

— Не нравится сухое? Налить полусладкого? Или чего покрепче?

— Витя, я не хочу пить вообще.

— Ну чего тебе еще надо?

Он выплюнул это так грубо, что я прямо опешила.

— Воды ему надо, — раздался за моей спиной голос Зинаиды Николаевны.

Я быстро обернулась.

— Пописать мы уже сходили.

Рыжик с красными глазами стоял босиком на плитке кухни. Губа, кажется, еще больше распухла. Красавчик, ничего не скажешь… Глупые взрослые, какие же у него глупые взрослые, включая меня…

Виктор шумно прошел на кухню, вытащил стакан, налил воды и протянул сыну, не присев, не обняв, не сказав ни слова утешения. Мальчик осторожно сделал пару глотков и со «спасибо» вернул стакан отцу. Тот молча отнес стакан в раковину. А Рыжик не двинулся. Стоял, зажав в кулачки пижамные штанишки, и молчал, смотря вперед осоловевшим взглядом. Бабушка позвала его так тихо, что я еле услышала, а он сразу рванулся ко мне и сжал ноги, как в пятничный вечер в библиотеке.

— Я уложу Глеба, — сказала я тихо, глядя Виктору в прямую спину.

Тот остался лицом к раковине, и я, сжав маленькую ледяную ручку, прошла мимо хозяйки в гостиную и дальше по коридорчику в комнату малыша, настоящее предназначение которой понять было трудно: кабинет, библиотека или просто лишняя комната. Ему разложено было кресло. Достаточно широкое даже для взрослого человека, и Глеб казался в нем совсем каким-то маленьким. Даже меньше, чем вчера на диване.

— Почитай, — попросил он.

— Уже поздно. Завтра в садик.

— Почитай, — будто не слышал он.

Я вытащила телефон. На нем у меня была сохранена только «Маленькая Баба Яга» Пройслера, и я начала читать:

— Жила-была когда-то Маленькая Баба-Яга — то есть ведьма, — и было ей всего сто двадцать семь лет. Для настоящей Бабы-Яги это, конечно, не возраст! Можно сказать, что эта Баба-Яга была еще девочкой…

Я поднимала от экрана глаза: Глеб не спал, смотрел на меня и тяжело вздыхал, а потом на фразе «Но тут вмешалась ветряная ведьма Румпумпель: — Разве ты не хочешь ее наказать? — спросила она у Главной ведьмы…» жалобно сказал:

— Я не хочу дальше. Мне страшно.

Я положила телефон на пол. Глеб глаз так и не закрыл.

— Почему ты не спишь?

— Обними меня, — попросил он вместо ответа.

Я нагнулась к нему, и он чуть не задушил меня своими ручонками, с такой силой, явно унаследованной от папочки, прижав меня к маленькой груди.

— Полежи со мной…

Я не стала напоминать про уговор с папой, просто скинула белые тапочки и притулилась с краю. Глеб снова обнял меня за шею и тяжело вздохнул.

— Ты не уйдешь?

— Не уйду. Спи.

Я тоже закрыла глаза, но тут же открыла — нет, я не должна засыпать. Так и лежала, смотря на потушенную еще перед началом чтения лампу. Спит, не спит? И как глубоко? Потом я все же рискнула выбраться из цепких объятий, предавая ребенкину веру своим уходом. Там, за дверью, меня ждал еще один ребенок. Правда, по росту слишком большой, но в остальном…

В гостиной никого. Я прошла дальше. Не таясь, но меня не услышали с кухни и продолжили разговаривать. Говорил Виктор и достаточно громко: (3303c)

— Не надо делать из переезда проблему. Если ты не хочешь жить в бабушкиной квартире, я все пойму. Мы ее продадим, я добавлю денег и куплю тебе квартиру там, где ты захочешь. Хочешь на Ваське? Почти центр, если ты к нему привыкла, но цены не так кусаются, как здесь.

— А если я скажу «нет», что ты сделаешь?

Подслушивать нехорошо, но и упускать возможности понять, что в этом доме происходит, нельзя ни в коем случае. Так что я, засунув воспитание в одно место, замерла за дверью, прижавшись к стене… На тот случай, если вдруг захочу упасть в обморок от подслушанного.