Глава 46: Жизнь не по возрасту и планы на день

— Ирина, пора вставать!

Я с трудом открыла глаза и не пожелала Зинаиде Николаевне «доброго утра», потому что не могла понять, где нахожусь и почему первым делом вижу именно ее. Быстро, впрочем, вспомнила, что ночью Глеб проснулся и разревелся. Мы с его папой добежали до комнаты раньше бабушки. Сидение в ногах не дало никаких результатов. Открывать рот папе я запретила и в итоге влезла в кресло. Папа уходил, приходил, в перерывах, надеюсь, не ругаясь с бабушкой, а потом… Я уснула и сейчас проснулась, не в силах разогнуть ни рук, ни ног, а когда я все же сползла с кресла, то чуть не наступила на Виктора. Завернувшись в одеяло, тот спал прямо на полу рядом с креслом, даже не взяв подушку. Пусть бы и с дивана в гостиной.

Глеб тоже спал, приоткрыв распухший ротик и закинув руку за голову, совсем как папа.

— Я подумала, ты захочешь в душ? — продолжала едва различимым шепотом хозяйка.

Я кивнула и одернула, как могла, мужскую футболку. Сумка с одеждой, к счастью, осталась в ванной комнате, где меня ждали несколько полотенец. Я долго решала, залезть в ванну или в душевую кабинку и выбрала — душ. Правда, так долго долбалась со смесителем, что уже готова была в полотенце вернуться на кухню, чтобы просить у хозяйки помощи. К счастью, я оказалась не настолько тупой, как подумала о себе в начале, и явилась на кухню уже в чистых джинсах, в майке и вязаном хлопковом свитере в крупную дырку, сползающим с одного плеча — прекрасный наряд под зеленые волосы!

Хозяйка окинула меня взглядом. Скорее недоуменным, чем осуждающим.

— Я бы тебя со школьницей перепутала. Ученики держат за свою?

— Старшие, пожалуй, да, а для младших я в любом виде — старая тетка.

Зинаида Николаевна поставила на стол чашку кофе для меня, как тогда, в квартире своей матери.

— Спасибо, — сказала она, хотя благодарить должна была я. — Спасибо за воспитательную работу с моим сыном. Виктор бы никогда сам не извинился.

Я замерла. Надо было что-то сказать, но я не знала что.

— Простите его, Зинаида Николаевна. Он просто очень нервничает из-за Глеба, из-за меня, из-за работы… Короче, из-за всего.

Мы смотрели друг другу в глаза. Эти глаза пытались врать, но не могли.

— У него очень тяжелый характер, — Зинаида Николаевна присела рядом, без кофе. — Но он не был таким в детстве. Это его деньги испортили. И вседозволенность. Я упустила этот момент. Мой муж часто отправлял его в командировки одного, так что Витя совсем юнцом начал общаться со взрослыми мужиками, и от них взял эти смещенные ценности: что все можно купить, от всех можно откупиться… Но сейчас, кажется, в нем что-то изменилось, а я опять не заметила. Иначе я не могу объяснить себе ваши с ним отношения, — она схватила меня за руку, стиснула пальцы, заглянула в глаза: она в семь утра уже накрашена, я же едва расчесана. — Ирина, я очень рада, что ты с ним. Я уже не верила, что с ним рядом может оказаться нормальная женщина. Это просто как божье провидение какое-то ваша встреча … Я уже и не надеялась, что он вернется в мир нормальных людей. Я попыталась показать ему, что есть хорошие девушки, но в итоге только испортила Оле жизнь. Но ты старше, умнее, опытнее, чем была она тогда. Но тебе все равно потребуется много женской хитрости, чтобы держать его в узде. Как только ему слово поперек, он хлопает дверью. Ну же, пей кофе, пока не остыл.

Я выпила. Почти залпом, чтобы погасить огонь в груди. Кто же из них двоих прав? Или они оба ошибаются? Но они мать и сын… Как же они стали настолько чужими? И тут меня как шарахнуло последним упреком матери в мой адрес: «Ты никогда мне ничего не рассказываешь!» Мы тоже с ней будто из разного мира — мне не нужны ее советы, они пусты… Но сейчас я, кажется, сама того не желая, хлопнула перед ее носом дверью… красного авто…

— Я просила всех мальчиков в классе выучить наизусть одно стихотворение Николая Некрасова, — вдруг сказала хозяйка, забирая со стола пустую чашку. — Ты, думаю, его знаешь:

Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.

Говори же, когда ты сердита,

Все, что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир — и скорее наскучит.

Если проза в любви неизбежна,

Так возьмем и с нее долю счастья:

После ссоры так полно, так нежно

Возвращенье любви и участья…

Она читала превосходно. Не нараспев, как экзальтированные школьницы и псевдоактеры, а, как говорится, с чувством, толком, расстановкой. Увы, я это стихотворение не знала.

— Витя тоже учил, но, как видишь, ничего не выучил…

— Чего я еще не выучил?

Виктор ввалился в кухню, как был, взъерошенный, в расстегнутой рубашке. Хорошо еще в застегнутых джинсах, которые, наверное, надел, когда ходил в ночи за одеялом для себя.

— Где Глеб? — спросила Зинаида Николаевна вместо ответа на вопрос.

— Где, где? Дрыхнет! Понедельник. К тому же, он получил свое. И, похоже, я получил тоже. Откуда и за что мне на этот раз прилетело, а, сплетницы? Нет бы кофе сварить!

— Пусть тебе секретарша кофе варит, — огрызнулась мать.

— От ее кофе я, пожалуй, откажусь.

А это был уже камень в мой огород.

— Сегодня. У меня выходной. А Ирину просить лезть в твою кофеварку я не могу. Будешь ругаться, что я командую в твоем доме.

Мать обернулась и по обыкновению проглотила палку — даже в росте прибавила.

— Это твой дом. Можешь распоряжаться.

Вот так, доброе утро… Пауза. Виктор, видимо, переваривал вместо завтрака ответ матери.

— Но пока мы живем вместе, это и твой дом. Пожалуйста, свари мне кофе. Ради твоего внука. Мне его после такой ночки в садик везти.

— Я сама отведу его в садик.

— Не надо. Мы сами справимся. Мне надо Иру познакомить с воспитателями, чтобы она, если потребуется, могла забирать Глеба.

— Познакомишь вечером…

— Вечером я работаю, — сообщила я.

— Как это, работаешь? — Виктор пока не сел за стол, поэтому сейчас навалился на спинку соседнего стула и завис надо мной. — Ты сказала, что все отменила.

Я на секунду зажмурилась, не вынеся грозного взгляда.

— Ты просил освободить утро и день. Ты ничего не говорил про вечер. Вечером тесты. Дети готовились все выходные…

— Понятно, — он сел на соседний стул. — Ну и как мы справимся? Ты об этом подумала?

— О чем? — не поняла я.

— О своих материнских обязанностях! — почти выкрикнул Виктор. — Ты работаешь до восьми. В девять ребенку спать. А без тебя он не ляжет.

— У него же есть папочка, — донеслось от кофеварки.

Виктор показал матери язык и отвернулся.

— Ну давайте прикалывайтесь дальше! С вами только баб растить! — и снова взглянул на мать. — Ты вон собаку даже нормальную завести не могла… Хоть фокстерьера бы взяла…

— Витя, — я просунула руку под его согнутый локоть и прилегла головой на плечо, которым он тут же дернул.

— А ты не подлизывайся. Променяла меня на молодого, а у меня теперь все болит… Как в поход сходил.

— Я сама отведу Глеба в сад, мне все равно с собакой гулять, — мать поставила перед сыном чашку кофе. — А ты завтра утром, когда выспишься, отведешь сына в сад и все сделаешь, как надо. Я и вечером его заберу. Так что вы свободны на целый день, если у вас есть какие-то планы. А нет, ложитесь спать.

— После кофе?

Мать под вопросительным взглядом сына забрала чашку со стола. Я закусила губу: если за бабушкой с внуком закроется дверь, мы точно окажемся в постели. Вдвоем. И не для сна. Сердце гулко ухало в обледенелой страхом груди в ожидании ответа: я не знала, чего хотела. Мне было страшно, точно в настоящий первый раз.

— Отдай чашку! Я не собираюсь спать в свой единственный выходной. И не меняю планы, даже если умираю. Никогда.

Вот те на… Раз и отказался от такой возможности. У меня от обиды аж живот свело. Бизнес превыше всего. Могла бы уже выучить.

— Лучше засранца-внука своего разбуди, — продолжал Виктор разговор с матерью. — А то он еще час завтракать будет.

— Пусть еще десять минут поспит, пока каша варится.

Я смотрела в стол и держала руки на коленях, поэтому когда меня спросили про завтрак, я так дернулась, что больно саданулась костяшками пальцев о столешницу, и только чудом не вскрикнула. Я была согласна на все. Даже на хлеб с бужениной. Мне и того будет не съесть. Мой желудок от близости Виктора превратился в горошинку. А у него аппетит оказался завидным. Видимо, в моей кухне бедняга изголодался.

— Я рассчитывал весь день пробыть с тобой, — проворчал Виктор, когда мать ушла за Глебом.

—Я буду целый день с тобой, — проговорила я, разливая по чашкам чай. — Я только на три часа уйду. Можешь почитать в библиотеке Пройслера. «Маленькое привидение» тоже хорошая сказка.

— Еще одна такая ночка, и у тебя будет личное привидение, которое будет ночами пугать тебя чиханием. Как мы уложим монстра спать?

— Я могу приехать на метро. В девять пятнадцать, наверное, буду уже здесь. Придется только Чихуню заранее покормить…

— О, черт… — Витя откинулся на спинку стула. — Я про кота совсем забыл. Черт… Он как-то в мои планы не вписывается. До трех у нас хотя бы время есть? Думаю, еще нормально доедем.

— Куда вам надо? — спросила Зинаида Николаевна. — На метро совсем никак?

— Мам, ну хватит… Я в метро даже на экскурсию не ходил лет этак… десять. Нам кота кормить надо. И вообще… Мам, мы, наверное, домой поедем сегодня. Я заберу Глеба из сада и к бабушке сразу.

— Зачем туда? — хозяйка на секунду задумалась. — Вы живете в ее квартире?

— Да, ради кота…

— Почему ты мне не сказал, что тебе жить негде?

—  А ты меня не спрашивала. Никогда не спрашивала, как я живу.

Зинаида Николаевна отвернулась к холодильнику за молоком для ребенка, и я схватила Виктора за руку — ну хватит. Он сразу переключился на сына:

— Давай, монстр, покажи бабушке, что мужики не совсем чурбаны. Расскажи стих про березу.

Глеб, еще не открывший до конца глаз, зевнул, но потом все же с папиной помощью прочитал два есенинских четверостишия:

Белая берёза

Под моим окном…

Бабушка похвалила его. Я тоже. Чтец заулыбался, но тут же уставился в кашу с видом полного ее неприятия. А Зинаида Николаевна начала втолковывать сыну, что Глеб не понимает, что повторяет и что эти стихи ребенку не по возрасту…

— Мам, сейчас вообще жизнь не по возрасту! — не выдержал Виктор и повернулся к Глебу: — Жуй давай! Тебя друзья в садике заждались.

В садике! Я вскочила. Еще пять минут назад помнила, что надо позвонить заведующей и сказать, что заболела, а сейчас напрочь из головы вылетело.

— Витя, ты не видел мой телефон? Можешь позвонить на него?

— Вот он!

Это Зинаида Николаевна протянула мне его. Видимо, нашла телефон под дверью сыновей спальни. И я вспыхнула от ночных воспоминаний и потому поблагодарила совсем тихо. Эх, мы все хорошо вчера посидели. Не поседеть бы теперь от переживаний!

Наконец мы вышли из все же чужого дома и добрались до садика. Красиво, чисто, все улыбаются. Не дворовый садик, а для детей, за которых родители «моргала выколят», и все равно Глеб вцепился в меня, и Виктор с трудом убедил сына, что вечером обязательно отвезет его к тете Ире и к коту. Уходила я с тяжелым сердцем — поскорее бы завтра, поскорее бы малыш к маме. Сколько можно ему нервничать!

— А теперь займемся делами, — объявил Виктор в машине.

Давай, давай. Мои семейные дела были совсем плохи. Ни звонка, ни эсэмэски от Арины. Про мать вообще молчу. Я скосила глаза на водителя — смотрит вперед, не моргая. Выходит, он теперь мне единственная семья. Плюс его рыжий довесок, который ждет вечера. Только вспомнит ли Рыжик про меня, вернувшись к маме?

Мы проехали весь Невский, свернули налево и вырулили на улицу Жуковского. Там припарковались, кое-как втиснувшись между другими довольно дорогими машинами.

— Единственная проблема здесь — парковка, но это беда всего центра. Тут уж я ничего сделать не могу, — Виктор набрал код и открыл под аркой калитку. Во дворе тоже было довольно машин. С одной стороны под козырьком курили какие-то офисные сотрудницы, по другой мыли окна работяги, позволившие нам войти в подъезд. С одной стороны табличка с названием фирм, с другой — просто черная железная дверь, но мы поднялись на второй этаж. Уже никаких табличек. Виктор вытащил из кармана ключи и открыл обе двери, одну за другой. Зажег свет и пригласил войти.