Глава 47: Снова в школу и Жемчужные Врата
Для того, чтобы понять, что это жилая квартира, хватило пяти секунд. Перехватив мой взгляд, не удивленный, а понимающий, Виктор пожал плечами, на секунду отвел глаза в сторону, нагнулся, чтобы вытащить тапочки, и… Извинился:
— Сорок второй-сорок третий. Постарайся не вывалиться. Других размеров здесь нет.
К чему он это добавил? Большой ребенок… Какой же он ребенок… И какой большой: он заслонил собой проход в комнату, и я почувствовала себя мышью в коробке. И если бы сейчас открыла рот, чтобы сказать — Виктор Анатольевич, к чему была нужна вся эта конспирация — вышел бы писк. Мышиный… Горло сдавил спазм. И я не желала признаваться даже на секунду, даже самой себе, что причиной ему были слезы… Слезы детского бессилия взять в свои руки хотя бы эту часть отношений. Сам герой запутался в своем дурацком рыцарстве. Попытался быть собой тогда в подъезде: просто взять то, что считал положенным ему по праву… по праву положения. Уверена, он бы не был груб. Даже, возможно, собрал утром диван… И не было бы этой дурацкой недосказанности… И, возможно, не было бы вообще ничего… Чему там учили советских женщин еще до перестройки всеобщего сознания под западные реалии: соблазнять, но не давать… Вот именно!
— Не нравятся тапки? — он тоже злился на себя, меня и ситуацию, и голос ходил ходуном, как от сквозняка… Сквозняка в его голове. И в моей, наверное, тоже. — Иди босиком. Здесь чисто. Я тоже буду в носках.
Он протянул руки и почти рванул с меня плащ — какое счастье, что я не подумала застегнуться на все пуговицы, выходя из дома Костровой.
— Не смотри, что тут есть… Этот ремонт еще от прежних хозяев. Все можно снести к чертовой матери. Вплоть до стен, хотя здесь и так довольно большие комнаты, исключение — прихожая, так что одну стену мы точно сломаем. Надо будет пригласить архитектора для уточнения несущих конструкций, но здесь явно как-то — может, с помощью стеллажей возможно добиться открытого пространства, — тараторил он без остановки, не двигаясь с места. — Ну ты идешь наконец?
Я сделала шаг. Один, второй… Комната большая и светлая… Окна под высоченный потолок.
— Здесь все равно придется ставить лампы дневного света, так что можно на окна налепить из пленки веселенькие витражи…
— Витя, — я наконец поймала его взгляд. — Это твоя квартира. Ты здесь живешь…
Он вскинул голову и стал еще выше. Словно нарочно желал, чтобы я задрала голову и почувствовала себя рядом с ним маленькой девочкой.
— Это моя квартира. Но я здесь не живу. И собственно никогда не жил в том смысле, который вкладывают люди в это понятие. Приходил ночевать. Иногда. Не более того. Ты же видишь, что она нежилая.
Нет, этого я не видела. Ни пылинки. Чистота. Я даже провела рукой по подоконнику, подле которого мы стояли. Пусть Витенька не думает, что я полная дура. И он так не думал:
— Я жил здесь последние две недели. И здесь да, регулярно убирают. На тот случай, если мне негде будет ночевать. Что ты так на меня смотришь? Из-за офисов внизу, уверен, легко будет оформить это помещение под школу. В крайнем случае, можем пойти как домашний детский сад… — он тряхнул головой. — Я просто не разбираюсь в этих тонкостях. На это есть специалисты. Они все сделают. Место хорошее. До метро пять минут. Это и для подростков хорошо, если утром ты сделаешь группы для малышей, а вечером продолжишь учить школьников…
— Витя…
— Что Витя?
Я действительно сделала слишком длинную паузу, подбирая подходящие слова, но никакие не подходили.
— Ты хочешь, чтобы я заткнулся? Я говорю что-то не то? — он оперся рукой о подоконник, чтобы стать чуть ниже ростом и оказаться со мной лицом к лицу. — Тогда не перебивай, а задавай вопросы. Я на любой отвечу.
— Зачем ты это делаешь?
— Что делаю?
— Это твоя квартира. Она тоже недалеко от садика, школы и твоего офиса. Зачем ты выгоняешь мать?
— Я никого не выгоняю, — прорычал Виктор. — Я возвращаюсь в свою квартиру, которую вылизал восемь лет назад. Я вбухал в ремонт столько, сколько, наверное, не стоила сама квартира, когда Костров ее покупал. Я делал ее для себя, понятно? А не для собачки по имени Ричи.
— Там живет твоя мать…
— И что? — продолжал рычать он. — Это не ее квартира. Ту, где они жили, забрали за долги. Эта квартира осталась у нас лишь потому, что Костров раскидывал имущество по кому только мог. Эту он записал на меня. И учитывая, что я вытащил со дна фирму и первую семью Кострова, я оплатил эту квартиру сполна. И мать это прекрасно знает, и вчера она закатила скандал на ровном месте.
— Но ты соврал ей про эту квартиру…
— Я ничего не врал, моя дорогая. У меня этой квартиры больше нет. Она есть у тебя, дело только за документами, а они у нас скоро будут. Это твое помещение — сумеешь сделать из него бизнес, я буду аплодировать тебе стоя. А нет, всегда можно ее продать, чтобы покрыть часть расходов. Пожалуйста, хоть ты не впадай в истерию с квартирным вопросом. У нас вообще вопроса такого не стоит. У нас у каждого по квартире. Чего еще надо?
Я отвернулась к окну, даже присела на подоконник, чтобы видеть машины и людей: все суета сует, а вот это реальная жизнь. Внутри коробки. Какая-то странная, но жизнь.
Виктор продолжал стоять рядом, не прикасаясь ко мне. И ничего не говоря.
— Ты действительно хочешь здесь школу? — наконец не выдержала я тишины. — Потому что я могу спокойно преподавать в библиотеке. У меня нет амбиций.
— Амбиции есть у меня, — теперь он положил руку мне на плечо. — Амбиции в отношении моей жены. Я не хочу видеть ее в библиотеке. Даже если эта библиотека будет самой крутой в городе. Я не хочу, чтобы она работала на кого-то, даже если сама будет уверена, что работает на себя. Не хочу. Это для тебя недостаточное объяснение, почему я отдаю тебе квартиру и спонсирую развитие школы?
Я снова отвернулась, но в этот раз его рука остановила меня. Он стиснул пальцами мне подбородок.
— Ира, раз и навсегда. Моя жена не будет работать. А если будет, то на себя. Тэ.Чэ.Ка. Понятно, кошка?
Но я чувствовала себя псом Шариком или, скорее, Шариковым — мне в голову упрямо запихивали чужой мозг.
— Витя, у меня тоже есть амбиции: да, я не зарабатывала много даже по обычным питерским рамкам. Но я и не вкалывала от зари до зари. Как-то все шло само собой. Я захотела группу малышей, она появилась. Захотела преподавать школьникам — они пришли и уже который год со мной. Они почти мне семья. Я слишком много о них знаю. И сейчас я чувствую, будто предаю их веру. Вот возьму и уйду, а они останутся ни с чем…
— Ирочка, — Виктор вдруг протянул ко мне руки и, прежде чем я что-то сообразила, усадил к себе на колени и прижал голову к груди, точно успокаивал ребенка. — Ты взрослая-взрослая, а временами такая… — он проглотил слово «дура», которое явно собирался произнести, но я все равно дернулась, желая высвободиться, но он только усилил объятия. — Глупая, — в голос его вернулись смешки, — в плане бизнеса. За хорошими учителями ученики бегут на край света. Если ты веришь в то, что они тебя ценят, бояться нечего…
— Витя, я уверена, что ты назначишь цену, которую большинство из них не потянут, как и дорогу…
— Я ничего не буду назначать. Я даже нос сюда совать не буду. Даже ключи все тебе отдам на всякий случай и буду приходить только по твоему звонку. Но меценатство до добра еще никого не доводило. Люди не ценят хорошего к ним отношения, они любят халяву, а этого не будет. Не будет, потому что ты обязана ценить свой труд и люди обязаны понимать, что они платят намного меньше того, что приобретают. Ира, ну что ты так напряглась? Ну посмотри на это с другой стороны, — Виктор отстранил меня, чтобы я действительно видела его глаза. — Люди переезжают в другой район, меняют школы, меняют работы, иногда даже друзей, потому что у нас в порядке вещей в одном городе не видеться годами, потому что далеко, — с еще большим смешком подытожил Виктор.
Я молчала, я не могла ничего сказать. Ничего путного.
— Ира, сделай для старых учеников скидку. Ну, процентов пятнадцать плюс к бесплатному месяцу для всех. Ира… Я не люблю у тебя таких ведьминских глаз. Посмотри на ситуацию с точки зрения учителя: ты радуешься, когда твои ученики растут. Почему же твоих учеников не должен обрадовать тот факт, что вырос их учитель? Да, человек думает лишь о том, что сам потерял… Так что думай о том, что ты приобретаешь. Пусть те ученики и их родители радуются, что у них была возможность учиться у тебя. Дай эту возможность другим, а на твое место придет новый учитель английского, который еще не дорос до собственной школы, но будет пожинать плоды твоего труда, забрав готовые группы. Все движется, все изменяется… И время бежит, а я не показал тебе всей квартиры. И если просидишь у меня на коленях еще лишнюю секунду, и не покажу…
Виктор подтолкнул меня в спину, и я спрыгнула на пол.
— Эту комнату надо соединить с прихожей, сделать небольшой гардероб и поставить диванчики по стенам для ожидающих своих чад родителей. И стойку для администратора и кофе. Все любят халявный кофе, даже если это полная бурда. Кстати, у Арины получается отменный кофе, — на эту его фразу я заставила себя обернуться.
Он стоял, засунув руки в брюки, с наглой улыбкой на лице. Нет, он никогда так не смотрел ни на мою сестру, ни на кого из своих сотрудников — иначе ни о какой дружбе между ними не могло идти и речи: это была улыбка циника, безжалостного расчетливого дельца или чеширского кота, поймавшего мышку.
— Ира, люди радуются только чужому падению. Не надейся, что кто-то порадуется твоему успеху. Искреннюю поддержку трудно найти даже среди самых близких людей. Потому и ты не думай о других, думай о себе. Думай о том, что создашь из ничего нечто своими руками…
И он вынул руки из карманов. Мои же остались в джинсах, потому что секунду назад я приняла его позу, такую же наглую.
— И твоими деньгами, — дополнила я его фразу про «свои руки» без всякой паузы.
— Нашими деньгами. К тому времени, нашими. У меня нет личных сбережений для покупки новой квартиры, но для ремонта этой их будет предостаточно. Я не залезу в деньги фирмы. Это табу после истории с Костровым. Если вдруг не хватит, я возьму кредит…
— Зачем?
— Затем… Я не отвечаю на один и тот же вопрос несколько раз. Напряги память, у тебя получится, — он снова сунул обе руки в карманы, — И я не озвучу сумму, которая у нас есть, чтобы ты не ужималась. Сделай школу такой, какой бы ты попросила ее у волшебника с голубого вертолета.
Я опустила глаза, но лишь на миг.
— Витя, это слишком большой подарок. Я не могу его принять даже от самого близкого человека.
— Можешь, — ответил он ровно, не сводя глаз с моих губ. — Ты не представляешь, какой подарок делаешь мне. Будем считать это бартером, если ты все сводишь к цифрам, не видя за мной человека.
— К цифрам все сводишь ты. Я лишь играю по твоим правилам.
— Тогда играй дальше. Я люблю, когда играют по моим правилам. Пойдем, а то будто нас дальше стойки администратора не пускают…
Думала, он протянет руку. Нет. Даже не вынул ее из карманов, так и пошел вперед к двери, грозясь порвать карманы растопыренными пальцами.
Я вытерла о джинсы вспотевшие ладони и вошла следом за Виктором в коридор. Перепланировку наметили, но не закончили. Дальше квартира напоминала коммуналку — коридор и комнаты по обе его стороны, но мы прошли прямо в кухню. Большую и соединенную с последней комнатой. Но была тут еще дверь, ее и открыл Виктор.
— Кладовка или комната для кухарки. Размерами в скромный рабочий кабинет. Без окон, увы. Но ты не будешь проводить в нем двадцать четыре часа, так что, думаю, это хорошее место, чтобы закрыться на пять минут от проблем внешнего мира и выдохнуть. Ну или поплакать.
И он закрыл дверь.
— Тут кухню оставим кухней. Ты за столом тогда говорила, что в американских садиках детей с пеленок учат обслуживать себя самостоятельно. Сюда можно поставить столики для еды, ну, а со старшими проводить какие-нибудь кулинарные мастер-классы — учить названия ингредиентов на английском и, может, даже снимать для ютуба и родителей клипы. Что скажешь?
— Идея мне нравится, — и она мне действительно нравилась.
— Туалет сама посмотришь? Там надо будет сделать два входа — для мальчиков и для девочек. А остальное зависит от инженерного плана. Но здесь достаточно квадратных метров, чтобы ты сделала и отдельный класс аля настоящий школьный класс. Еще вопросы есть? Берешься за дело?
Я кивнула.
— Не слышу, — сказал он как-то развязно и грубо.
Я проглотила последнее сомнение и сказала:
— Я сделаю здесь школу.
Больше я ничего не добавила. Виктор вдруг улыбнулся. Добро. Будто скинул маску дельца.
— Хочешь чаю? Покрепче ничего не предлагаю. Не думаю, что ты станешь пить одна. Я не хочу, чтобы ты хоть что-то делала одна с этого дня. Если только в туалет я могу отпустить тебя одну. Вымой руки, у меня есть вкусный шоколад. Пока Глеб не видит.
Когда я вернулась, нельзя сказать, что из самой маленькой комнаты в квартире, перед Виктором на столе стояли две кружки. Одну он придвинул ко мне.
— Это ирландский горячий шоколад. Если растапливать его в молоке, будет вкуснее, но молоко скисло с четверга. Так что чем богаты…
Он улыбнулся. Я присела за стол напротив него, сделала глоток. Обжигающий. Как и его взгляд. Ну чего он тянет? Эта квартира не настолько нежилая, чтобы в ней не нашлось кровати… Диван в ней уж точно имеется. Не ждет же он, что я предложу ему это сама?
— Знаешь, о чем я подумал?
Ну наконец-то! Я сделала еще глоток. Шоколад уже не такой горячий. Наверное, передал всю горячность мне. Пусть в моих глазах отразится заинтересованность. Но язык пусть остается за зубами. Предлагать себя мальчикам против правил хороших девочек.
— О том, что было бы классно разнести все тут к чертовой матери самим… Помнишь, это у Родари, кажется, было… Раз в месяц детям всего города позволялось громить целый дом. И они потом весь месяц вели себя хорошо.
Я даже вздрогнуть не сумела от удивления. Только отпить еще шоколада, чтобы подсластить горечь обиды.
— Не помню такого. Но, может, ты и прав, и у него есть подобный рассказ.
— Ты совершенно не умеешь пить шоколад. Сейчас дам салфетку.
Я чуть не крикнула: слижи его лучше с моих губ! Что продукту пропадать! К счастью, сдержалась. Это все как-то троесортно и пошло.
Виктор протянул салфетку, но не отдал. Сам вытер мне лицо и отошел от стола, чтобы бросить салфетку в мусор.
— Я хочу еще кое-что тебе тут показать. Только закрой глаза и пообещай открыть их, только когда я разрешу.
— Хорошо, согласна.
Я закрыла глаза, решив не строить никаких догадок. Все они были грубые, не соответствующие моему рыцарю очень печального образа.
Виктор сжал мне руку и пригласил следовать за ним. Я поднялась со стула и тут же почувствовала спиной его грудь, которая должна была уберечь меня по дороге от острых углов. Вот он открыл дверь, мы вошли, и Виктор сразу закрыл ее у нас за спиной и попросил по-прежнему не открывать глаз. Выполнить просьбу было достаточно сложно — у меня так чесались глаза, будто в них попало мыло.
— Долго еще? — почти взмолилась я после, кажется, вечности вслушивания в шорохи, хлопки, шаги… Что он там делает?
— Терпение нужно не только мужчинам. Вам, женщинам, оно просто необходимо для общения с нами, но вам его при рождении втрое меньше отсыпают. Наверное, Бог так и не простил Еву…
— Витя, я сейчас открою глаза! — скорее предупредила, чем пригрозила я.
— И нарушишь данное мне слово! И как я смогу тебе после этого верить?
Я стиснула глаза до красных кругов. И через пару секунд почувствовала на плечах руки Виктора и в ушах его шепот — он теплой волной прокатился по телу и лишь потом облекся в слова:
— Теперь можно открывать, самая терпеливая женщина на свете.
А я уже не хотела открывать глаз. Я хотела, чтобы его губы с мочки уха скользнули на шею и вернулись к губам.
— Открывай…
Он явно не собирался меня целовать. Ну вот… Я зажмурилась опять и наконец сумела удержать глаза открытыми, не моргая. Мы были в спальне. Самой обыкновенной. Я даже шею вытянула, чтобы понять, что тут не так… Все было так: вплоть до аккуратно свисающих кистей бахромы на золотисто-белом покрывале.
— Что-то не так? — голос Виктора дрогнул, и он развернул меня к себе, испугавшись, похоже, что я откажусь сейчас лечь с ним в постель.
— Все так, — я растянула губы в извиняющейся улыбке. — Просто пытаюсь понять, что ты делал все это время.
Он тоже улыбнулся, даже губу закусил.
— Убирал бардак, который оставил ночью. Сказал же, что меня в два часа Аркашка поднял. Я на ощупь вещи собирал. Еле ключи нашел…
Я не смогла не улыбнуться шире. Грудь наполнилась теплом. Теплом совершенно невинным. Надо было что-то сказать, похвалить за такую щепетильность, а я снова молчала.
— А сейчас я что-то не нашел, — продолжил мой рыцарь, сползая руками с плеч до моих прижатых к телу локтей. — Что-то, что нам очень нужно. Как быть?
Тепло из груди спустилось в живот.
— И не найдешь. Он в вельветовом пиджаке, а пиджак дома на вешалке. Если, конечно, Чихуня не разодрал его в клочья из ревности или от злости, что мы нагло бросили его.
Улыбка исчезла с лица Виктора. И следом с моего тоже. Зачем я напомнила про кота?
— Если минуту назад я еще немного сомневался в том, что ты ведьма, то теперь уверен на все сто. Долго бы я искал…
— Мог бы спросить, — я вернула усмешку на лицо и в голос.
Добрую, мягкую, как лапки играющейся кошечки. Но вот словами еще можно немного поцарапаться. Для острастки, так сказать.
И я подняла руку с кольцом, но Виктор перехватить ее у своего плеча и поднес к губам.
— Есть вещи, о которых мальчики девочек не спрашивают. Это одна из них.
— Я принимаю таблетки. Впрочем, я пойму, если ты мне не поверишь, — добавила я уже со смехом.
— Сейчас мне очень хочется тебе поверить, потому что я уже закрыл дверь. Самое время открыть новую…
— «Перли гейт», например, — не сумела сдержать я накатившую волну страха перед первой нашей близостью. И хотелось, и кололось. Особенно на языке дурацкими шутками.
Виктор не улыбнулся. Он смотрел на меня с непонятной надеждой, держа мою руку, стиснутую горячими ладонями, у таких же горячих губ. Ну что я должна еще сделать? Все сказано. Вперед! А он молчал и даже пальцы не целовал. Господи, он шутки не понял…
— Перли гейт, жемчужные ворота… Ворота в рай…
Мой голос дрожал, и дрожал каждый палец в руках Виктора. И даже, кажется, на ногах…
— Какой рай с ведьмой… Но без тебя даже рая не надо, — он опустил мои пальцы к своему сердцу.
Хорошо не к моему, а то решил бы вызвать скорую, сосчитав его удары…
— Как же плохо ты знаешь английский… В единственном числе это означает немного иные врата…
Мои губы дергались, но так и не сложились в улыбку. Как школьница, ни дать, ни взять. И я рванула руку вниз, но Виктор так крепко держал мои пальцы, что пришлось прижать к пуговицы на моих джинсах аж три руки: — Вот эти врата…
Виктор замер, а потом скользнул руками вверх, минуя грудь, к моей шее — сейчас придушит!
— Только не говори, что учишь подобным выражениям своих учеников…
— Это стало бы моим последним уроком, — щеки пылали так, что соперничали с закипающим чайником. — Лучше я научу детей, как называется по-английски отвертка. Без нее вряд ли можно открыть сломанный замок…
— Скрюдрайвер используется тобой сейчас в прямом значении или в иносказательном?
Как он умудряется говорить это с непроницаемым лицом. Я сорвала с его носа очки, но глаза так и остались серьезными. Даже слишком.
— Какая разница, в каком его использую я…
— Я умею вышибать запертые двери ударом ноги.
— Я знаю…
— Но если ты подаришь мне ключик… от своей потайной дверцы, я обещаю никогда его не терять…
Его руки спустились к моей руке, все еще прижатой к пульсирующему животу. Виктор вновь поднес ее к губам, но на этот раз только правой рукой, а левой легко расстегнул пуговицу на моих джинсах.
— Во всем должен быть порядок, а ведьма? Я слушал под дверью, как ты читала Глебу. Я не хочу нести тебя на костер, но на кровать отнесу с большим удовольствием… Голой, как настоящую ведьму… А одежду аккуратно сложи в кресло. Тебе в ней целый день ходить. Не пойдёшь же ты к детям в мужской рубашке, если я разорву то, что мне мешает пробраться в твой рай в клочья, а я могу… Мы с Чихуней очень похожи. Особенно, когда голодные… А ты моришь меня голодом целых семь дней.
Я вложила в протянутую руку очки и стянула с себя джинсы. Кресло тут было одно, и мы закидали его одеждой, точно уложили разноцветные слои нежного весеннего салата…
Это оказался самый легкий понедельник в моей жизни, а впереди ждал меня самый тяжелый вторник.