10

Спалось очень плохо. Анне предстояло закрыть даже не гештальт, а гештальтище: встретиться с Матвеем и наконец расставить все точки над «i»: за что уволил, почему уволил, но главное – куда вдруг исчезли те годы теплых, партнерских отношений, раз в неделю перетекающих в интим, – вот они-то вдруг куда делись, будто их и не было? Что она сделала не так? За что ее разлюбили? Ну а потом уже можно будет плавно переходить к делу, спокойно и очень уравновешенно, по-деловому спросить совета, как поступить в непростой ситуации с маяком.

Анна ворочалась на кровати Степана, натягивала одеяло на уши, чтобы заглушить голос собственного разума, в темноте нашептывающий ей, что все это уже в прошлом. В прошлом-то в прошлом, и с этим не поспоришь, но это прошлое было, его тоже просто так не перечеркнуть, не выкинуть псу под хвост. Вся эта история с Матвеем была как тот соседский кот с одним яйцом – вроде и кастрировали, но наполовину.

Она вспоминала, как резко реализовала в своей жизни расхожую истину – от любви до ненависти один шаг. Как обозлилась на всю ученую братию и в первую очередь на Матвея, как моментально перевернулись с ног на голову все ее ощущения и представления об этом человеке и всем, что с ним было связано. Как она в последнюю их встречу не удержалась от язвительных высказываний, и стоило ли потом удивляться, что ее выставили из НИИ без расшаркиваний ножкой о паркет. Но она тем не менее удивлялась, потому что не могла уложить в голове, что годы отношений, как оказалось, и яйца выеденного не стоили.

Анна ворвалась тогда в кабинет Матвея и поняла, что именно он все это время ей напоминал – идеально сбалансированный аквариум, где даже пылинки двигались по строго заданному течению. Там пахло дорогим сандалом, свежемолотой арабикой и едва уловимым ароматом лицемерия. Сам Матвей – генеральный директор НИИ и по совместительству человек, когда-то обещавший Анне звезды и коралловые рифы, – сидел в глубоком кресле, облаченный в кашемировый джемпер цвета арктического мха.

Он выглядел настолько эко-френдли, что ей тогда показалось, если его как следует ущипнуть, вместо крови потечет березовый сок.

– Анечка, ты же ученый, – мягко начал он, прихлебывая из высокого стакана густую зеленую жижу. – Ты должна понимать: в любой экосистеме выживает не самый умный, а самый адаптивный.

Анна смотрела на него, и в ее голове непроизвольно включился голос Николая Дроздова: «Перед нами типичный представитель высших приматов, успешно мимикрировавший под интеллигента. Обратите внимание на то точное движение, с которым он потягивает смузи из спирулины, пока в пятистах километрах отсюда браконьеры уничтожают уникальную колонию губок».

– Я адаптивна ровно настолько, насколько это позволяет позвоночник, Матвей, – отрезала Анна. – Экспедиция сорвана. Те три недели, что ты согласовывал судно, были критическими. Demospongiae[13] не умеют ждать, пока ты выберешь подходящий шрифт для контракта. Их просто… уничтожили. Понимаешь? Там теперь абсолютное ничто. Пустота. Vacua[14].

Матвей вздохнул. Он посмотрел на Анну с той смесью жалости и превосходства, с которой синий кит смотрит на криль перед тем, как открыть пасть. В этой пищевой цепочке Анна определенно была планктоном. Маленьким, одноклеточным, прозрачным существом, чья единственная задача в океане – служить кормом для более крупных и лощеных особей. Она чувствовала, как ее медленно засасывает в эту усатую пасть корпоративной этики.

– Видишь ли… – Матвей поставил смузи на стол. На стекле остался липкий зеленый ободок. – Совет директоров крайне недоволен твоим… эмоциональным фоном. Твой пост в блоге о бюрократических паразитах, пожирающих науку, – это был перебор. Это непрофессионально. Намек я прекрасно понял, спасибо тебе большое, но могла бы и просто сказать мне все это в лицо, совершенно ни к чему было выставлять меня на посмешище.

– То есть профессионально было бы промолчать? – Анна почувствовала, как внутри закипает холодная ярость, похожая на подъем глубинных вод. – Смотреть, как Мария – твоя новая звездочка – переписывает отчеты, чтобы все выглядело как естественная убыль популяции?

– Мария умеет работать в команде, – мягко поправил он. – А ты, Аня… ты как инвазивный вид. Приходишь, разрушаешь сложившийся баланс, требуешь чистоты воды там, где все давно привыкли к комфортному илу.

Он подвинул к ней по столу тонкую папку. Без шума, без драмы. Просто еще одно движение плавника.

– Мы решили, что тебе нужен творческий отпуск. Бессрочный. Официально – по собственному. Если подпишешь сейчас, я выбью тебе компенсацию за три месяца. Если нет… – Он снова присосался к трубочке. – Биосфера института отторгнет тебя сама. Болезненно и с потерей репутации.

Анна посмотрела на его кашемировую грудь. Ей вдруг захотелось проверить, действительно ли он такой мягкий, каким она его всегда знала, или теперь под этой шерстью скрывается хитиновая броня.

– Знаешь, в чем ирония, Матвей? – Она поднялась, не прикоснувшись к папке. – Планктон производит большую часть кислорода на планете. А киты просто производят… много навоза. Приятного аппетита.

Она вышла, стараясь не хлопать дверью – в идеальном мире Матвея даже шум был нарушением экологии. За спиной осталась разрушенная карьера, пятнадцать лет исследований и пять лет романа с мужчиной, который когда-то был для нее океаном, а оказался всего лишь глубокой лужей с зеленым налетом спирулины.

Анна тогда все никак не могла смириться с мыслью, что ей не удалось до него достучаться. Она сидела целыми днями дома и все смотрела на телефон, который разрывался от уведомлений, но не получила ни одного сообщения от Матвея и понимала: мосты не просто сожжены – они полностью уничтожены. Единственным местом, где ее еще не знали как ту сумасшедшую с губками, оставался Ключевск. Ее старый добрый Ключевск – город детства, начало начал. Там, по крайней мере, вместо кашемировых паразитов были настоящие шторма и старый дедовский маяк, который, в отличие от Матвея, никогда не предавал.