11

Утро началось с лязга ржавых дверей первого рейсового автобуса Ключевск – Москва. Если бы ее жизнь была фильмом, это был бы артхаус о кризисе среднего возраста с элементами производственной драмы, но реальность больше напоминала низкобюджетный триллер, где главная героиня отчаянно пытается не уснуть и не выпасть в осадок. Автобус, этот громыхающий бак с пассажирами, напоминающими Siphonophora – колонию разношерстных организмов, связанных общим желанием добраться до столицы, – мерно покачивался на выбоинах. В салоне жутко воняло несвежим чесноком – видимо, у кого-то ужин удался, а то и ранний завтрак. Анна втиснулась в узкое сиденье, чувствуя себя биологическим образцом, зажатым между предметными стеклами. Ее балетки, вчера еще казавшиеся символом решимости, сегодня выглядели как капитуляция перед здравым смыслом.

– Господи, Аня, тебе сорок два года. Нормальные люди в этом возрасте ездят в Москву на «Сапсанах» обсуждать контракты, а не на дребезжащей консервной банке спасать груду кирпичей, – прошептала она себе под нос, доставая ноутбук.

Экран вспыхнул ядовито-синим, вырывая из полумрака лица спящих соседей. Пальцы Анны торжественно зависли над клавиатурой. Нужно было запустить цитокиновый шторм в медиапространстве, пока Каменев не успел выбрить всю территорию маяка начисто своим экскаваторным станком. Первым делом – блог. Тот самый, который она забросила сразу после нашумевшего поста про Матвея. До него там были скучные статьи о миграции зоопланктона, теперь же требовался манифест.

«Вы когда-нибудь видели, как умирает история?» – написала она и тут же стерла. Слишком пафосно, слишком похоже на стиль девочки-подростка с филфака.

«Инструкция по убийству памяти. Рецепт от Льва Каменева». О, так лучше. Сарказм – это ее естественная защитная реакция, ее средство от всех болезней, от всех паразитов, вместе взятых. Она писала быстро, почти не глядя в окно, как проносится дорога, как мимо пролетают деревья, дома, целые города. Мысли облекались в слова, как аминокислоты в белок: четко, структурированно, с болезненной точностью. Она описывала не просто здание маяка, она описывала экосистему. Маяк был для нее не объектом недвижимости, а сложным организмом, в котором Степан был сердцем, а она сама – незваным, но крайне настойчивым лейкоцитом.

«Это не просто снос старой башни. Это ампутация. Лев Каменев и его компания пытаются вырезать кусок нашей идентичности, чтобы вставить на это место силиконовый имплант элитного яхт-клуба», – чеканили пальцы по клавишам.

Закончив с постом и прикрепив фотографии маяка, Анна перешла к тяжелой артиллерии – пришло время сделать рассылку. Список СМИ в ее голове делился на три вида. Акулы столицы – крупные федеральные порталы. Им нужно было подать историю с маяком как коррупционный скандал – продажа земли, фальшивые экспертизы. Местные симбионты – газеты Ключевска и области. Им она написала про наследие предков и душу города, старалась бить по эмоциям, вызывать у читателя приступ праведного гнева. И наконец, третьи – экологические стервятники – профильные сообщества. Этим было в деталях описано про уникальный биом побережья, который уничтожат при строительстве причалов.

Каждое письмо она переписывала заново, меняя тон с сухого научного на ядовито-разоблачительный. Когда автобус подскочил на очередной кочке, ноутбук больно ударил ее по коленям, и Анна выругалась.

– Слышь, потише там, – проворчал проснувшийся сосед, мужчина с лицом человека, чья жизнь состоит исключительно из темного пива и телевизора. – Пишут и пишут… Стучат и стучат…

Анна посмотрела на него своим самым профессорским взглядом – тем самым, от которого студенты-первокурсники теряли дар речи и желание списывать.

– Я занимаюсь информационным купированием антропогенного идиотизма, – отрезала она. – Это требует тишины и предельной сосредоточенности.

Мужчина моргнул, переварил услышанное и решил, что лучше притвориться спящим, чем вступать в диалог с этой странной женщиной, не иначе как очередной сумасшедшей, которых в последнее время подозрительно много развелось.

Глядя в мутное окно на занимающийся рассвет над подмосковными трассами, Анна поняла: ее старая жизнь уже давно разложилась до простейших элементов, пришло время синтезировать что-то новое или окончательно сгореть в атмосфере собственной дерзости. Всю жизнь она очень остро реагировала на малейшую несправедливость, и в плане увольнения из института это неумение контролировать свои эмоции сыграло с ней злую шутку. Да взять хотя бы даже сейчас этого несчастного липиздрика в соседнем ряду, который осмелился сделать ей замечание, – ведь могла бы и просто промолчать в ответ, какого черта ей понадобилось ставить его на место, но она все прокручивала и прокручивала в голове возможные варианты ответа ему, все переваривала и переваривала… С другой стороны, автобус – это вроде как общественное пространство, у него есть право спать, если получится, у нее – хоть в позе Будды сидеть и притом на голове, лишь бы делать это на собственном сиденье.

Москва встретила Анну удушливым маревом асфальта и агрессивным многоголосием мегаполиса. После разреженного, пропитанного солью воздуха Ключевска столица казалась перенаселенной чашкой Петри, где микроорганизмы в костюмах отпаривали свои амбиции в бесконечных пробках. Прошло всего несколько дней после отъезда из Москвы в Ключевск, а ее отношение к этому перенаселенному городу поменялось на прямо противоположное.

А не она ли когда-то давным-давно, кажется уже в прошлой жизни, с таким восторгом ходила по этим улицам, даже с восторгом вдыхала своеобразный запах метро – смесь из запахов резины, металла и креозота. Да-да, метро ей особенно нравилось, особенно эскалаторы, особенно начало пути на эскалаторе, когда спускаешься вниз, а перед тобой открывается целый подземный мир, и все люди такие разные, и никого это не удивляет, никто не тычет пальцем и не смотрит косо, и каждый человек – венец творения, совершенно индивидуальный организм – целенаправленно и очень организованно перемещается из пункта А в пункт С через пункт В. Тогда, только поступая в институт, она еще ничего не знала о пробках и давках в метро, о множестве его других запахов, исходящих от венцов творения – грязных тел, нестиранной месяцами одежды, загаженных штанов, – и это тоже было частью человеческого мира, на это нельзя было закрывать глаза, а так хотелось.

Лето обещало быть жарким. А начало жаркого лета в Москве, как всегда, было безжалостным. Оно навалилось на город в конце мая, словно выполняя давнюю угрозу, и к первой неделе июня асфальт уже плавился под подошвами, оставляя липкие следы. Воздух, тяжелый и неподвижный, стоял в каменных мешках переулков, не желая превращаться даже в жалкое подобие ветра. Солнце выжигало глаза, отражаясь от тысяч стеклянных витрин и зеркальных фасадов новых высоток, превращая прогулку по городу в пытку. Спасались только в парках, где старая листва давала жидкую тень, да в офисах, где кондиционеры гнали сухой холод, от которого к вечеру начинали ныть суставы.

Добравшись до своего пункта С, Анна не вошла – она ворвалась в здание института. Ее балетки, пережившие песок и штормовой прилив, теперь звонко чеканили шаг по керамограниту холла. Охранник на входе, привыкший к вялым профессорам, даже не успел толком изучить ее просроченный пропуск – она просочилась мимо него с грацией инвазивного вида, захватывающего новую территорию. В глаза старалась никому не смотреть, мало ли что ей понадобилось в институте, в конце концов, имела право: он на протяжении многих лет был для нее вторым домом, да что там вторым – он успешно конкурировал с настоящим домом, то есть с ее квартирой, потому что в нее она приходила разве что поспать.

Поднимаясь на свой этаж, Анна чувствовала, как в ней просыпается прежняя Соколова – та, что могла препарировать любого лаборанта одним взглядом. Но на подходе к своему бывшему кабинету она споткнулась. Не физически, а ментально. На двери, где еще месяц назад висела табличка с ее именем, теперь красовалось нечто золотистое и вызывающее. А за открытой дверью…

– Invasor Opportunisticus[15], – прошипела Анна сквозь зубы.

В ее кресле, за ее столом, среди ее бывших гербариев восседала Мария. Машенька. Девица, чей научный вклад ограничивался умением вовремя приносить кофе нужному человеку и мастерски хлопать наращенными ресницами на симпозиумах. Сейчас Мария с упоением диктовала что-то в телефон, размахивая левой рукой с ярко-красным маникюром, который на фоне строгих приборов выглядел как капля крови в операционной.

Мария подняла взгляд, и ее лицо на мгновение застыло в гримасе фальшивого удивления, прежде чем растянуться в липкой улыбке.

– Ой, Анночка! Какими судьбами? Решили зайти за своей искусственной розой? А я ее выкинула, она так плохо вписывалась в мой новый скандинавский минимализм…

Анна не удостоила ее ответом. Вступать в дискуссию с Машенькой было все равно что пытаться объяснить принципы мейоза одноклеточной инфузории. Она развернулась и направилась прямиком к кабинету Матвея. Он принял ее сразу. Без очереди, без предварительных звонков – словно ждал, что эта биологическая аномалия рано или поздно вернется в его ареал обитания.

– Аня! – Он поднялся из-за массивного стола, и в его голосе было столько искренней теплоты, что Анна на секунду засомневалась: а не галлюцинация ли все это? – Ты выглядишь… необычно. Загорела? И этот взгляд…

– Да, я… Я была на море.

– Кажется, море пошло тебе на пользу.

– Ну… ты же сам рекомендовал мне отправиться в бессрочный отпуск, – не удержалась она от напоминания, но Матвея это, кажется, ничуть не задело.

Он подошел ближе, обдавая ее ароматом до дрожи в груди знакомого дорогого парфюма, и Анна невольно сжалась. После Степана эта изысканность казалась ей подозрительной, как яркая окраска ядовитой лягушки, и в то же время волновала по вполне понятным причинам – этот аромат она вдыхала на протяжении пяти лет, с сожалением смывала его со своей кожи после жадного субботнего секса.

«Перепихона, – язвительно поправила она сама себя, – в Ключевске это назвали бы перепихоном. Банально и пошло, но в точку, чего уж там».

– Матвей, я здесь не ради комплиментов. – Она решила сразу перейти к делу, чтобы не отвлекаться на сантименты, не дать себе возможности расслабиться и расплющиться под наплывом воспоминаний и обаяния своего бывшего босса и любовника. И выложила на стол распечатки постов и копии документов, которые ей дал Степан. – Я к тебе по очень, очень важному вопросу. Я была в Ключевске – это город моего детства, я там выросла, мой дед служил там смотрителем на маяке, и вот этот маяк в Ключевске теперь хотят снести. Есть там один товарищ, замглавы администрации, Лев Каменев, вот с его легкой подачи решено застроить берег бетоном, и это не просто архитектурная потеря. Это экологическая катастрофа и, если честно, вопиющее беззаконие. У меня есть доказательства махинаций с экспертизой…

Матвей слушал ее внимательно, чуть наклонив голову, как опытный биолог слушает доклад перспективного аспиранта. Он не перебивал, не хмурился, он даже сочувственно кивал, когда она дошла до описания того, как Каменев купил решение комиссии.

– Аня, Аня… – Он мягко коснулся ее ладони, останавливая поток слов, и она невольно затрепетала от этого прикосновения. – Ты как всегда – бросаешься на амбразуру с одним скальпелем в руках. Я тебя слышу. Поверь, я тебя очень хорошо слышу. И то, что ты говоришь, – это серьезно, слишком серьезно для этого кабинета, где у стен, как ты знаешь, очень чувствительные уши.

Он бросил быстрый взгляд на часы на запястье – тонкий циферблат сверкнул, как чешуя хищной рыбы.

– Послушай, у меня через десять минут международная видеоконференция, я никак не могу ее отменить. И я не хочу, чтобы мы обсуждали твой вопрос на бегу. Это… – Он обвел рукой документы. – Требует вдумчивости. Давай сделаем так. Приезжай вечером ко мне. Поужинаем, в нормальной, спокойной обстановке все разберем. Без этой институтской суеты. Я посмотрю твои бумаги, подумаем, как задействовать наши связи в министерстве. Идет?

Анна замерла. Ее внутренний детектор лжи, настроенный на частоты Матвея за годы совместной работы, выдал неоднозначный сигнал. С одной стороны, это была победа – он готов содействовать. С другой – приглашение домой пахло тактическим маневром. Да и приглашение на разговор ли это было? А вдруг за ним стояло нечто большее?

– К тебе домой? – переспросила она, пытаясь унять внезапную дрожь в коленях.

– Да, как в старые добрые времена, – улыбнулся он, и в уголках его глаз собрались те самые морщинки, которым она когда-то так доверяла. – Запиши адрес, если забыла. Жду тебя в семь.

Когда Анна вышла из кабинета, Мария все еще что-то щебетала в коридоре, но для Анны ее голос превратился в фоновый шум. Она чувствовала себя так, будто добровольно заходит в клетку к сытому, но все еще опасному хищнику. Но ради маяка – и, возможно, ради того, чтобы увидеть, как рассыплется бумажный мир Каменева, – она была готова рискнуть своей биологической безопасностью.

Собственная квартира на Баррикадной встретила Анну запахом библиотечной пыли и той особой тишиной, которая бывает только в жилищах одиноких интеллектуалов, покинутых хозяевами в спешке. Для Анны, чьи рецепторы за последние дни привыкли к агрессивному коктейлю из йода, гниющей органики и дизельных выхлопов, этот московский воздух показался теперь мертвым – гипоксия городского благополучия. Ее квартира теперь казалась ей абсолютно необжитой, она так и не сумела наладить в ней быт, хотя прожила в ней очень много лет. Единственное, что говорило здесь именно о ней как о хозяйке, – целая научная библиотека. Книги занимали вообще все свободное пространство, да и несвободное тоже: они рядами стояли в шкафу, стопками на полу и неуклюжими пирамидами на подоконниках.

– И никому-то вы теперь не нужны, – констатировала она.

Подумала, что неплохо было бы выставить их на «Авито», отдать даром какому-нибудь начинающему студенту-биологу, как отдают котят в добрые руки. Но как определить, что этот студент действительно твердо намерен отдать свою жизнь науке, что его поступление – не блажь его родителей, пытающихся реализовать в сыне собственные, рухнувшие в прошлом амбиции? Разве можно быть уверенной наверняка, что эта ее с такой любовью собранная библиотека не окажется в какой-то момент на свалке?

– Нет-нет, – нахмурилась Анна, – это недопустимо, ни в коем случае! Постойте еще здесь, мои хорошие, я что-нибудь обязательно придумаю!

Она не стала разуваться – просто прошла в комнату, чувствуя себя археологом, вскрывшим собственную гробницу. Здесь все было «до» – до увольнения, до Ключевска, до того, как ее жизнь совершила этот нелепый переворот, и это «до» казалось чужим, которое ей на самом-то деле никогда, по существу, и не принадлежало, даже не чужим, а чужеродным.

Анна открыла ноутбук. Пальцы привычно забарабанили по клавишам.

– Посмотрим, насколько агрессивной оказалась наша вирусная рассылка, – пробормотала она.

Информационное поле не просто откликнулось – оно вскипело. Московские СМИ, всегда голодные до скандалов, где фигурировали крупные застройщики и ущемление культурного кода, подхватили историю с маяком, как голодные чайки выброшенную на берег рыбу.

Заголовки пестрели капсом и восклицательными знаками:

«БЕТОН ПРОТИВ ИСТОРИИ: КТО ХОЧЕТ СТЕРЕТЬ МАЯК В КЛЮЧЕВСКЕ С ЛИЦА ЗЕМЛИ?»

«ЭЛИТНЫЙ ЯХТ-КЛУБ НА КОСТЯХ НАСЛЕДИЯ: РАССЛЕДОВАНИЕ БИОЛОГА СОКОЛОВОЙ».

Один из крупных порталов даже прикрепил ее фото – то самое, где она стоит на фоне облупившейся башни, в полутьме, растрепанная ветром, с видом человека, готового покусать любого, кто подойдет к объекту с отбойным молотком.

– Экспоненциальный рост, – констатировала Анна, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество. – Каменев сейчас, должно быть, мечется по кабинету, пытаясь купировать очаги возгорания. Репутационный сепсис – штука болезненная. Хотя… может, он вообще не в курсе, что происходит, с чего бы ему штудировать столичную прессу.

Она откинулась на спинку стула, глядя в окно на серые московские многоэтажки. План работал. Но радость была странной – горьковатой, с привкусом надвигающейся грозы. В конце концов, не было никакой гарантии, что, пока она здесь прохлаждается, поставив все на Матвея и СМИ, Степан тоже реализует его часть плана. Насколько хорошо она знала этого человека? Да ни насколько. А может, он вообще все проспал. А может, к нему с утра заглянул дядя Миша уж подшофе – тогда бы Степан наверняка разнюнился-расплылся в приступе меланхолии. А может, у Степана к ней вообще исключительно постельный интерес с той самой ночи, когда она расшпингалетилась перед ним самым бесстыжим образом? С таким интересом мужики вообще чего хочешь наобещают.

Взгляд Анны упал на подоконник. Там, среди стопок научных журналов, стоял он, ее кактус – старый, видавший виды Echinocactus grusonii, который Анна в порыве редкой для нее сентиментальности когда-то назвала профессором Геннадием. Она и сама не знала, почему оставила его у себя, когда родители подарили ей этот странный, неуклюжий цветок на новоселье много-много-много лет назад.

Их лица тогда уже были какими-то чужими, словно она смотрела на них через мутное стекло аквариума. Они приехали, отбыли положенный ритуал вручения подарка и уехали обратно на другой конец Москвы, в свою работу, в свой круг друзей и знакомых, в свою жизнь, куда Анна уже давно не была вхожа. Собственно, она и не стремилась. Она выстроила вокруг себя такую же прочную стену, как та, что защищала этот кактус от воздействия окружающей среды, чтобы никто не лез в душу, не спрашивал, не пытался понять, чтобы не разочаровывать и не разочаровываться.

Ей тогда подумалось, что это именно мать придумала купить ей в подарок кактус – как некий символ, намекнуть на колючесть характера Анны, на то, что неплохо бы вообще-то прятать иногда свои колючки, сдерживаться, впускать близких людей в свою жизнь. В конце концов, что они ей такого плохого сделали?

– Ничего, – буркнула Анна. – Ничего они мне плохого не сделали. Они мне вообще ничего не сделали – ни плохого, ни хорошего.

Она им была, безусловно, благодарна за покупку этой квартиры. С другой стороны, было бы странно, если бы они ее не купили и как-то иначе реализовали наследство, доставшееся отцу после смерти его родителей, которых Анна, к слову, почти не знала. Зато прекрасно понимала, в кого она такая пошла.

«От осинки не родятся апельсинки», – уныло думала она в те редкие разы, когда отец возил ее к своим матери и отцу в гости в ближайшее Подмосковье. Семья с его стороны была большая, но какая-то недружная, все там были сами по себе, и даже редкие семейные застолья, которые собирались вообще безо всякого праздничного повода, а лишь по единственной прихоти папиной матери, изредка мечтавшей сплотить всех родственников, всегда заканчивались ссорами и оставляли после себя только гнетущие воспоминания и какое-то мрачное недоумение.

И отец всегда был таким же, как все его родственники, замкнутым, нелюдимым, Анна за всю жизнь дай бог дважды вступала с ним в диалог, потому что ему все было некогда – то он был слишком уставшим после работы, то он был без настроения, то он был слишком занят.

– Не ходи к отцу, пусть отдыхает, ему на работу завтра рано вставать, – строго приказывала ей мать, пока сама готовила какие-то гастрономические изыски и вылизывала квартиру до хрустального блеска, будто ей самой на другое утро не надо было вставать на работу, будто сама она никогда не уставала.

«Да не больно-то и хотелось», – хмыкала Анна про себя и удирала гулять во двор с друзьями.

Никогда, никогда не понимала она любви матери к отцу. Ей казалось, что любить такого человека, как он, просто невозможно – ну вот за что его любить? За то, что работает? Так это как бы нормальная мужская обязанность, обратное было бы странно. Она не знала и не пыталась узнать, что общего между этими двумя людьми, давшими ей жизнь. Но иногда уже во взрослом возрасте ее захлестывало ощущение ненужности, брошенности – особенно оно усугубилось после смерти дедушки. Ей тогда казалось, что она как сирота при живых родителях, и она в порыве душевного сквозняка, когда воспоминания накатывают и хочется плакать на пустом месте, поделилась своим недоумением с Динарой, соседкой по площадке, – той самой, с котом-недокастратом, – а та лишь всезнающе усмехнулась в ответ:

– Твоя мать просто за штаны держится, чего там думать.

Так что держать своих родителей на расстоянии – это был единственный способ существования, который она усвоила еще в детстве и который никогда ее не подводил. До недавнего времени.

Она внимательно посмотрела на Геннадия. Больше цветов в ее квартире не было, она и за этим-то почти не ухаживала, но кактусам ведь и не требуется особый уход, правда? Да, она изредка разговаривала с ним, жаловалась ему на жизнь, на родителей, делилась историями из жизни соседки – благо у той их было хоть отбавляй и она была очень словоохотливой, так что иногда Анне казалось, будто она знает об их семье вообще все, будто живет с ними. Она даже просыпалась по звонку их будильника в половине седьмого утра – видимо, он стоял на тумбе как раз за стеной, возле которой стояла кровать Анны.

– Соскучился по мне, дикобраз ты мой неприхотливый? – спросила она у Геннадия.

Она подлила ему в горшок немного отстоявшейся воды из пластиковой бутылки. Земля была настолько сухой, что даже не сразу начала ее впитывать. Сейчас Геннадий выглядел так, будто прошел через все круги биологического ада: он сморщился, посерел и явно пребывал в состоянии глубокой депрессии, граничащей с окончательным анабиозом.

«Капец, чуть не угробила бедолагу. А ведь сколько он со мной прошел… Да он практически был моим личным психотерапевтом, разве что наводящие вопросы не задавал».

– Ну что, коллега? – Анна осторожно тронула колючку. – Вид у тебя, прямо скажем, непрезентабельный. Тургор на нуле, метаболизм замедлен до предела. Давай, родненький, надо нам с тобой как-то постепенно выбираться из этого мегаполисного болота.

Она почувствовала прилив почти материнской нежности к этому колючему недоразумению. «Наверное, родители именно так и должны себя чувствовать по отношению к своим детям», – подумалось ей вдруг. Тепло и защиту, а не эту вечную ледяную вежливость, которую она практиковала со своими матерью и отцом. С другой стороны, глупость какая-то. Кактус – это просто кактус. Но оставить его здесь, в этой пустой, вымороженной квартире, означало вынести ему смертный приговор. А Анна Соколова за последние дни слишком привыкла бороться за выживание видов, находящихся на грани исчезновения.

– Значит так. – Она решительно схватила горшок, едва не уколовшись. – Собирайся. Поедешь со мной. Будешь моим биологическим оберегом. На маяке тебе, конечно, будет непривычно – там влажность не та и сквозняки, но это лучше, чем загибаться здесь от дегидратации и одиночества.

Она обернула горшок старым полотенцем и запихнула в сумку, оставив макушку кактуса торчать наружу. Теперь она была во всеоружии: ноутбук с компроматом, пост-вирус в Сети и колючий свидетель ее былой жизни. Посмотрев на часы, Анна поняла, что пора. До встречи с Матвеем оставалось меньше часа.

– Идем, Геннадий, – сказала она, закрывая дверь на два оборота ключа. – Нам предстоит визит в логово главного хищника. Главное – не дать ему себя нейтрализовать.

Спускаясь в лифте, она поймала свое отражение в зеркале. Лицо женщины, которая еще вчера боялась потерять работу, исчезло. На его месте была Анна – та, что слышит гул маяка даже в самом сердце Москвы. И эта новая Анна была чертовски опасна, особенно на пару с Геннадием.

Когда дверь квартиры Матвея открылась и Анна шагнула внутрь, она мгновенно почувствовала, как ее внутренний биологический радар зашкаливает. Эта квартира большого ученого, профессора, гендиректора НИИ, когда-то напоминавшая строгое, почти монастырское убежище интеллектуала, подверглась агрессивной трансформации. Стены, раньше хранившие благородную пустоту, теперь были увешаны безвкусными постерами в золоченых рамках. На полках, где раньше стояли монографии по морфологии беспозвоночных, теперь теснились ароматические свечи и пузатые фарфоровые ангелочки. Воздух, некогда пахнущий старой бумагой и хорошим табаком, теперь был отравлен приторным запахом ванили и дешевых духов.

«Экосистема полностью перестроена, – констатировала Анна про себя, чувствуя, как внутри все сжимается от брезгливости. – Судя по всему, Матвей наконец-то женился и, как и большинство людей, избрал пару не по себе. Инвазивный вид не просто вошел в его жизнь, он вытеснил аборигенов».

Матвей, выглядевший в этом новом интерьере как породистый пес в магазине дешевых игрушек, неловко повел плечом.

– Проходи в гостиную, Аня. Чай? Кофе?

Но договорить он не успел. Из кухни, словно яркая тропическая рыбка, выплыла Мария. На ней был один из домашних шелковых халатов Матвея – тот самый, который Анна когда-то выбирала ему на день рождения.

– Ой, у нас гости! – пропела она, и ее взгляд тут же приклеился к свертку в руках Анны. – Ой, это мне? Какая прелесть! Матвейка, смотри, какой милый кактусенок! Это же символ долголетия, да?

Мария протянула свои ухоженные пальчики с алым маникюром к несчастному Геннадию, явно намереваясь изъять его из рук владелицы. Анна инстинктивно прижала горшок к груди, и колючки кактуса угрожающе ощетинились в сторону Машеньки.

– Это не подарок, – сухо отрезала Анна. – Это биологический свидетель. И он не любит резких движений.

Мария обиженно надула губы и прижалась к плечу Матвея. В этот момент в голове у Анны все окончательно встало на свои места. Ее увольнение не было оптимизацией штата, оно не было связано с ее неукротимым характером или резким постом. Это была санитарная чистка территории перед заселением новой самки. Матвею было просто неудобно держать бывшую в поле зрения, когда на его горизонте взошло это розовое недоразумение.

Странно, но это открытие не принесло боли. Наоборот, Анна почувствовала колоссальное облегчение. Эмоциональный балласт, тянувший ее ко дну все эти недели, вдруг отцепился. Теперь перед ней сидел не мужчина, которого она любила, а просто ресурс, инструмент, среда для манипуляции.

– Матвей, давай оставим любезности. – Анна прошла в гостиную и села на край дивана. Кактус она водрузила на журнальный столик прямо между ванильной свечой и глянцевым журналом. – У нас деловой разговор. Марию тоже можешь оставить, если она способна воспринимать информацию сложнее рецепта смузи.

Матвей нахмурился, его директорское лицо попыталось вернуть былую важность.

– Аня, к чему этот тон? Мы же договорились…

– Мы договорились обсудить спасение маяка, – перебила она его. – Ты видел сегодняшние новости? Половина Москвы уже гудит. Каменев – не без моей помощи, признаюсь, – залез в осиное гнездо, и сейчас эти осы ищут, кого бы ужалить побольнее. Ты можешь быть тем, кто их возглавит.

Она разложила перед ним бумаги, игнорируя недоуменный взгляд Марии.

– Твои связи в министерстве и в комитете по охране памятников – это те рычаги, которые сейчас могут остановить экскаваторы. Каменев токсичен. Сотрудничество с ним сейчас – это репутационное самоубийство. Но если ты, уважаемый ученый, защитник науки, выступишь против этого варварства… – Анна сделала паузу, глядя Матвею прямо в глаза, – твое имя будет на первых полосах как символ борьбы с бюрократической машиной. «Матвей Викторович, спасший сердце побережья». Это не просто пиар, Матвей. Это твой пропуск в такие кабинеты, куда Каменева в жизни бы не пустили, а теперь уж и точно не пустят, если даже у него были какие-то амбиции на этот счет. Ты станешь лицом интеллектуального сопротивления.

Она замолчала, давая ему время переварить информацию. Матвей смотрел на документы, и Анна видела, как в его глазах вспыхивает хорошо знакомый ей огонек тщеславия.

– А ведь она права, Матвейка, – внезапно подала голос Мария, разглядывая фото Анны на экране телефона. – Глянь, какой охват у поста. Если мы… то есть ты… впишешься, это же какой резонанс будет! Можно будет интервью на ТВ организовать…

Анна едва заметно усмехнулась. Даже паразиты иногда приносят пользу, если их интересы совпадают с выживанием организма.

– Ну так что, Матвей? – Анна поднялась, забирая кактус. – Начинаем сеанс экстренной реанимации маяка или я пойду искать более амбициозного союзника?