12

Проводив Анну до дома, Степан еще долго стоял у собственного подъезда, разрываясь между желанием подняться и пониманием, что это сейчас было бы совсем некстати: ей ранним утром ехать в Москву, ему – собирать народное ополчение. Дела, дела… Да и что было бы, если бы он поднялся и постучал в собственную дверь? В лучшем случае Анна бы ему просто не открыла, в худшем – смерила бы его таким взглядом, что проще было бы сразу импотентом родиться, чем такой позор пережить. Его к ней тянуло безудержно, бесповоротно, но где гарантия, что у нее к нему те же чувства?

– Никаких гарантий, – хмурился он, глядя на погасший свет в окне собственной кухни.

Но и нестись по ночному городу оторвавшимся на полном ходу колесом фуры, стучать во все двери и горланить во все горло о завтрашней комиссии ему тоже было не с руки. Скажут: засиделся Степан в своей сторожке, крышу снесло у мужика, умом тронулся. Не особо далекие сразу наутро в администрацию побегут докладывать – и все, ПНД Степану обеспечен.

«Буду манку с ложечки по утрам хлебать и таблетками закусывать – такие себе перспективы». Но что-то делать надо было, и уже прямо сейчас, с утра шевелиться будет поздно – они и так, считай, уже упустили время.

Степан взял свою волю в кулак, решил: будь что будет – и мрачно зашагал в сторону окраины, где в тесных хрущевках доживали свой век те, кто еще помнил Ключевск портовым городом, а не придатком к недостроенным элитным дачам.

Серега Иванов, водитель междугороднего «Икаруса» – машины такой же древней и несгибаемой, как и он сам, – жил в однушке на первом этаже. Степан, не мудрствуя, забарабанил прямо в стекло. За рамой сначала послышался грохот – видимо, табуретка полетела, – а потом такая многоэтажная тирада, что хоть стой, хоть падай.

Степан усмехнулся – Серега был в своем репертуаре. С другой стороны, чего он ожидал от разбуженного посреди ночи человека? Спасибо, что холодной водой из форточки не окатил, – с такими мыслями и зашел в подъезд. Дверь Серегиной квартиры приоткрылась ровно на цепочку. В щель просунулась рожа Сереги – мятая, заспанная, с красными глазами.

– Степа?! Ты охренел? Три часа! У меня рейс в пять! Мне через два часа руль крутить, а у меня глаза как у снулой рыбы! – зашипел он.

– Открывай, Серег. Тут такое дело, что твой рейс завтра может оказаться самым спокойным, что случится в этом городе, если мы сейчас не почешемся. – Степан говорил глухо, как в бочку.

Серега, матерясь сквозь зубы, лязгнул цепочкой и впустил его. На кухне стоял суровый дух холостячества – застарелый табак, дешевая заварка и солярка. Вечные запахи человека, который всю жизнь колесит по трассам и которому глубоко плевать на евроремонт. Степан плюхнулся на табуретку, перед тем сгрёбши с нее какие-то квитанции и детальки от приемника, и выложил все как на духу: про Каменева, про бумаги, про то, что завтра к маяку сбегутся шакалы, которые решили его сносить, и превратят его в щебенку.

Слушая, Серега менялся на глазах. Сон слетел с него, как кожура с вареной картошки.

– Стоп… Это как – сносить? – перебил он, даже забыв предложить чай. – Мы же там пацанами за бычками лазали! Я внука своего в прошлом году водил, показывал, откуда свет бил… Реставрацию обещали! Забор поставили, таблички повесили…

– Реставрация, Серега, в их понятии – это ровный пятак, куда можно было бы яхты пришвартовывать. Забор давно сперли, таблички посрывали, – отрезал Степан. – В городе вообще кто-то в курсе, что там реально творится?

– Да кто ж в курсе? – Серега бахнул кулаком по столу, подстаканник жалобно звякнул. – Думают, башню подлатают, музей сделают… Твари! По-тихому решили, пока народ на грядках горбится.

Серега вскочил, заметался по кухне. Видно было, как в его башке, привыкшей маршруты прокладывать, зашевелились шестеренки.

– Слушай сюда, Степ. Если комиссия завтра к маяку припрется – они цидульки свои подмахнут, и экскаваторы пойдут. Им скандал – как серпом по одному месту. Значит, надо им этот скандал организовать. С утра пораньше.

Степан поднял на него глаза. Тяжелые, как булыжники.

– И что ты предлагаешь? Я с багром против них выйду? Посмеются только.

– Один в поле не воин, а дурак, – выдал Серега весомо. – А если мы дорогу перекроем? – Он сощурился, и в глазах загорелся непростой огонек. – Я сейчас по рации своим маякну. У нас чат водительский, там полгорода. Санек на мусоровозе, Димка с рейсовым… Растолкую им, как нас за лохов держат. Соберемся к утру у маяка. Живым щитом встанем. Пусть попробуют через людей на джипах переть. Это тебе не бумажки в мэрии строчить, тут другая политика пойдет. Им шум не нужен, они сразу сцыкнут.

Степан слушал, и в груди у него начало ворочаться что-то похожее на надежду. План был тупой, топорный, но в своей тупости – железобетонный.

– Допустим, – кивнул он. – Дорогу вы закроете. Но бумаги должны уйти наверх. Здесь у нас почта под Каменевым лежит, письма теряются с завидной регулярностью.

Серега ухмыльнулся, хитро, по-деревенски.

– А я завтра в рейс на область. Там почтамт центральный, там свои на сортировке сидят. Отправлю ксерокопии твоих бумаг в Москву, заказным, с уведомлением. По всем инстанциям, какие найдем. Оттуда не перехватят – кишка тонка у нашего мэра руку до области тянуть.

Именно это и хотел услышать Степан от Сереги, это была как раз та часть плана, что он предложил Анне. Он посмотрел на свои руки – натруженные, в цыпках и мозолях.

– Значит, с утра война, Серег?

– Сегодня, Степа, у них будет очень плохой день. – Серега уже тянулся к мобильнику. – Дуй на маяк. Готовься. А я запущу наше водительское радио. Посмотрим, как Каменев будет завтрак вприкуску с забастовкой переваривать.

Степан вывалился в ночь, и ветер с моря тут же вцепился в него, злой, как цепной пес. Раньше бесил, а теперь – хоть бы хны. Даже попутным показался, надо же! Там, в Москве, Аня будет раскладывать мир по полочкам, латынью своей щелкать, ядом информационным брызгать. А здесь, на земле, закипала сила другая – попроще, без дипломов. Сила тех, кому надоело, что их память под экскаватор пускают ради чужого кармана.

На маяк вернулся, когда темень уже стала редеть. Башня торчала над берегом, как кость в горле у залива, – памятник всему, что скоро должно было пойти под нож.

Он вошел в пристройку, и до ушей донесся привычный всплеск. Кеша – его азовка, его нелегальный постоялец – лениво патрулировал свой резервуар. Степан сел на край бетонного бортика, тяжело опустив руки на колени.

В голове всплыли слова Анны про адаптационный период, бактериальный фон и контрольные замеры. Для нее Кеша был уникальным биологическим объектом, требующим бесконечного внимания и заботы, запротоколированных кормежек и задокументированных физических данных. Для Степана же он был просто живым существом, которое оказалось не в том месте и не в то время, в самом эпицентре человеческих проблем.

– Понимаешь, дружище, – негромко произнес он, глядя, как темная спина Кеши разрезает воду, – завтра здесь будет тесно. Даже если Серега соберет мужиков, это будет не пикник. Будет ор, мат, визг болгарок и, чего доброго, слезоточивый газ. А у тебя слух – мощнее, чем у любого сонара. Ты этого антропогенного шума, как сказала бы наша профессорша, просто не вывезешь.

Он знал: Анна будет в бешенстве. Она бы прочитала ему лекцию о том, что выпускать недолеченное животное в открытую среду – это экологическое преступление. Но Степан видел мир иначе. Для него преступлением было держать его здесь, в бетонной коробке, когда на пороге стояла комиссия с их мертвыми бумагами и жадными глазами.

– Ну, давай напоследок. – Степан принес из холодильника оставшуюся порцию рыбы.

Кеша привычно подплыл ближе, выставив морду. Он кормил его медленно, почти торжественно, глядя, как серебристая кожа мерцает в слабом свете дежурной лампы. Это был их последний общий ритуал – акт прощания никому не нужного человека с дикой природой перед лицом цифрового катка Каменева.

Когда ведро опустело, Степан поднялся и подошел к рычагу шлюза. Рука на мгновение дрогнула.

– Прости, Аня, но в твоих учебниках вряд ли даны инструкции, как спасать живое существо из-под гусениц экскаватора, когда тот уже заводит мотор.

Тяжелая заслонка со скрипом поползла вверх. Холодная соленая вода залива хлынула в канал, перемешиваясь с застоявшейся водой резервуара. Кеша замер, почувствовав свободу – настоящую, с ее бесконечной глубиной и бескрайним горизонтом.

Морская свинья сделала круг, ударила хвостом, обдав Степана фонтаном ледяных брызг, и стремительно, серой тенью, ушла в открывшийся проем.

Степан стоял и слушал, как затихает всплеск в канале, потом пошел в свою сторожку. Там было тихо. До жути. Будто и не было никакой Анны Соколовой, которая в момент перебудоражила весь город – и все ради чего? Чтобы потом снова уехать в эту свою Москву – и Степан совсем не был уверен, что она вернется обратно, как обещала. Поди их разбери, этих москвичей. Ведь понятно было, что жизнь в Ключевске совсем не для нее, вон она какая – профессорша! Уче-е-еная! Здесь таких и не видывали.

Теперь, как и прежде, один на один были только он и башня – два обломка, которым терять нечего.

Вытер мокрое лицо – то ли вода, то ли еще что, – глянул на часы. До рассвета – всего ничего.

– Ну вот, – сказал, думая про маяк, закрывая шлюз. – Теперь мы с тобой снова остались вдвоем. Без понятых и без страховки. Красота.

Вышел на пирс, закурил, глядя в темень, куда умчал Кеша. Завтра будет много слов, а может, даже крови. Но хотя бы одно живое существо, которое могло пострадать от человеческой дури, было спасено. И от этого внутри разливалось странное, почти ледяное спокойствие.

Теперь он готов. Пусть приходят.