17

Поднимаясь на третий этаж «Волны», Анна невольно зафиксировала резкую смену интерьера и вообще атмосферы. Если на первых двух этажах пахло вечно мокрыми полотенцами и вообще от дизайна несло полнейшей безнадегой, то здесь, в зоне «люкс», в воздухе витал густой аромат дорогого парфюма и свежесваренного кофе. Видимо, столичным телевизионщикам выделили целый этаж, о котором обычные смертные и не догадывались. По крайней мере, Анне никто ни разу не предлагал заселиться в один из таких вот комфортабельных номеров. Как будто третий этаж открывали лишь в самых экстраординарных случаях – при заезде ВИП-гостей или в преддверии локального апокалипсиса.

– Да не, вряд ли, – пробормотала Анна, невольно проведя рукой по виниловым обоям с крупными темно-серыми вензелями в коридоре, на ощупь напоминающим шелковую ткань, – на случай апокалипсиса у них наверняка припрятан подземный бункер.

Анастасия Мельникова встретила ее в номере, который по местным меркам считался Версалем: здесь был кондиционер, работающий фен, телевизор и даже мини-бар, набитый минералкой и крошечными бутылочками с разными алкогольными напитками. Обои тут были тоже с вензелями – скорее всего, ради общего стиля, – но не с темно-серыми, а с золотистыми. Сама Анастасия выглядела так, будто ее только что достали из стерильного бокса – ни одной морщинки на лице, ни одной пылинки на безупречном жакете.

– Анна, дорогая. – Анастасия лучезарно улыбнулась, и Анна невольно присмотрелась: не слишком ли много кальция в этой улыбке? – Мы с режиссером всю ночь не спали, все обсуждали, как и что можно сделать. Понимаете, ваша история – это же готовый сценарий! Ученая-биолог, бросившая вызов системе, шторм, старый маяк… Это не просто репортаж, это будет документальная драма с элементами триллера. И в центре всего этого – вы. Главная героиня. Лицо сопротивления, так сказать.

«И это лицо сейчас всеми силами будет сопротивляться воздействию извне, – омрачилась Анна. – Знаем мы это ваше современное телевидение: вы же любую трагедию превращаете в удобоваримый контент для пожирателей попкорна».

Анна присела на край кресла, которое было подозрительно мягким – ну ни дать ни взять пирожное с заварным кремом. В таком только спать и спать… или фильмы смотреть о том самом апокалипсисе, завернувшись в плед и чувствуя себя в полной безопасности.

– Главная героиня? – Анна иронично приподняла бровь. – Надеюсь, мне не придется в финале выходить замуж за маяк или приносить в жертву морскую свинью ради рейтингов?

Анастасия рассмеялась – профессионально, ровно три секунды.

– Ну что вы, мы за реализм! Мы хотим показать все: и вашу борьбу против бюрократии в институте, и то, как вы здесь… отстояли маяк, не побоявшись пойти против местных властей. Ну и, конечно же, было бы неплохо рассказать, что вы после всей этой истории обрели новый смысл в жизни. Вот как раз над этим завершающим штрихом нам надо еще поработать, если только у вас самой нет каких-нибудь идей в этом плане. Вы согласны?

Анна вспомнила лицо Матвея, когда он подписывал приказ о ее увольнении, вспомнила его холеные руки и уверенность в том, что она навсегда исчезла из его жизни и мира большой науки. Если этот фильм выйдет, Матвей подавится своим кашемировым шарфом. А Степан… Степану, да и всему Ключевску нужно, чтобы о маяке узнали за пределами города, чтобы история не оказалась замята, чтобы в один прекрасный день не пришел еще один Лев Каменев, под шумок заключивший выгодную сделку с какими-нибудь водными аттракционами или туристическим агентством.

– Хорошо, – отозвалась Анна. – Я в деле. Но предупреждаю: я не умею работать по сценарию. И если ваш режиссер захочет, чтобы я плакала на камеру, прикрывая лицо ладонями, пусть сразу ищет дублершу. – И пробурчала, театрально хмурясь: – Мне кажется, мои слезные железы после всей этой истории атрофировались вместе с верой в человечество.

– Идеально! – Анастасия едва не хлопнула в ладоши. – Именно такая жесткость нам и нужна. Анна Соколова – железная леди побережья! Давайте обсудим первый съемочный день…

Вернувшись в квартиру Степана, которая за последние несколько дней успела пропитаться запахами вкусной домашней еды, Анна едва успела скинуть кроссовки, как в дверь затарабанили. Этот ритм она узнала бы из тысячи – так стучит человек, у которого уровень адреналина в крови превышает все допустимые нормы безопасности.

– Господи, умоляю, сделай так, чтобы это не был Каменев, – взмолилась она и на всякий случай прихватила с кухни сковородку.

Но за дверью оказался не Каменев, на пороге стояла Валя, прижимая к груди пухлую папку, как священный Грааль, и вид у нее был такой, будто она только что совершила марафонский забег по пересеченной местности.

– Аня, пляши! – выдохнула Валя, вваливаясь в прихожую. – Я сейчас все выдам, только дай мне чуть отдышаться!

– Проходи, присаживайся. Могу предложить воды. Но вообще, тебе лучше бы сразу нашатырь, судя по твоему лицу. – Анна закрыла дверь, наблюдая, как Валя пытается укротить собственную одышку.

– Ты не поверишь… – Валя наконец обрела дар речи и выудила из папки пачку листов. – Льва уволили. Причем не просто уволили, а задним числом, аккурат после того эпичного митинга. Наш замначальника испарился из Ключевска в неизвестном направлении. Говорят, его видели на вокзале с таким чемоданом, будто он решил вывезти в нем весь золотой запас области.

Анна усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается холодное удовлетворение.

– О-о-о… Ну это прям классика жанра: паразит всегда покидает организм, когда тот начинает вырабатывать слишком много антител. Иными словами, мусор сам себя вынес. Испугался суда, голубчик, – прокомментировала она, скрестив руки на груди. – Интересно, в какой проруби он теперь всплывет. Не удивлюсь, если прямиком за границу намылился. Надеюсь, на украденные бабки он купит там лес и потеряется в нем.

У нее было столько злости на Каменева, что ее в буквальном смысле несло: находились все новые и новые слова против этого мракобесного козепопца, этого Швондера психического – каких только Земля не нахлобыщет, – и она все никак не могла остановиться.

– Да бог с ним, со Львом! Пусть хоть в Антарктиде пингвинам участки под застройку продает, – прервала ее поток ругательств Валя и засияла так ярко, что Анна поняла: это не единственная хорошая новость на сегодняшний день. – Смотри сюда. Это из области. Спустили сегодня утром.

Она торжественно протянула Анне плотный лист с гербовой печатью. Анна начала читать, и ее саркастичный прищур постепенно сменился выражением крайнего недоумения, которое медленно перерастало во что-то похожее на трепет.

«…Признать объект “Маяк Ключевский” объектом культурного наследия регионального значения… Пресечь любые попытки капитального строительства в охранной зоне…» Глаза Анны бежали по строчкам дальше, туда, где значилось самое невероятное. «…Удовлетворить запрос на организацию научно-просветительской площадки. Разрешить открытие на базе объекта Биологической станции имени Ивана Соколова».

– Пресвятые карасики! – озарилась Анна от таких вестей, и веря и не веря. – Так это что же, мы победили?

– Победили! Победили! Детская научная лаборатория, Ань! – Валя почти кричала от восторга. – Настоящая база! Администрация так перепугалась скандала с телевидением и федералами, что решила переобуться в покровителя науки. Тебе дают карт-бланш!

Анна перечитала имя деда на официальном бланке. «Биологическая станция имени Ивана Соколова». Буквы казались выпуклыми, почти живыми. В носу предательски защипало от смеси запаха типографской краски и того самого чувства, которое психологи называют закрытием гештальта, а нормальные люди – победой.

– Детская лаборатория… – медленно повторила Анна. – Значит, я буду учить местных ребятишек отличать ламинарию от пластикового пакета?

– Ну, в общих чертах – да! – хохотнула Валя. – Ты только представь: микроскопы, пробирки, аквариумы. Степан, когда узнал – я ему по дороге крикнула, – он забор чуть не снес. Кстати, у меня и для него идея появилась. Не знаю, как он к этому отнесется, но, по-моему, это намного полезнее для молодежи Ключевска, чем яхт-клуб. Что, если при маяке открыть не только детскую лабораторию, но и центр по подготовке к морским профессиям?

– Например?

– Например, Степан мог бы учить детей основам морского дела – как рыбачить, как ходить под парусом, вязать морские узлы, как оказывать первую помощь на воде – да много чему!

Анна опустилась на стул, все еще сжимая в руках бумагу. Это была ирония высшего порядка. Она ехала сюда, буквально сгорая в своей депрессии, как старая сигнальная ракета, цепляясь за образ маяка, надеясь окопаться в архивах, на время хотя бы залечь на дно, чтобы зализать душевные раны, а в итоге… В итоге она сама стала тем светом, на который начали слетаться люди.

– Значит, Мельникова со своими камерами приедет снимать не руины цивилизации, а начало стройки. – Анна задумчиво постучала пальцем по столу. – Что ж, придется соответствовать. Валя, у тебя есть на примете кто-то, кто может отмыть стены от пятидесятилетнего слоя копоти и не упасть в обморок при виде скелета кашалота? Не удивлюсь, если у деда и такой завалялся. Там на первом этаже маяка целые залежи непонятно чего. Кажется, у будущей Биологической станции Соколова намечается первый генеральный субботник.

– Я что-нибудь придумаю! Сделаю пару звоночков местным! – заверила Валя оптимистично и упорхнула обратно на работу.

Анна наготовила еды на целый взвод, предполагая, что подкрепление понадобится не только Степану, и потащилась с полным пакетом провизии к морю. По дороге еще и заглянула в продуктовый, взяла корма для Рыжика, а то вдруг эта мелочь привередливой окажется и от простой кильки шарахаться будет, а еще взяла всяких солений, так, на случай, вроде там Сивый – изрядный любитель соленых огурчиков.

Дорога к маяку больше не казалась Анне путем на эшафот. Ветер все так же швырял в лицо соленые брызги, но теперь в них не было привкуса поражения. Издалека она заметила движение: старая башня, этот полуослепший циклоп побережья, наполнилась жизнью. Возле нее суетились люди, но не панически суетились, а этак расторопно, слаженно, со знанием дела.

«Прямо как крабики на нагретом солнцем валуне, – подумала Анна блаженно. – Милые вы мои, хорошие, как же сильно я в вас ошибалась».

Чем ближе она подходила, тем отчетливее могла наблюдать картину глобального наведения порядка. Возле распахнутых чугунных дверей стоял видавший виды грузовик с высокими бортами, его кузов, словно голодный пеликан, уже наполовину наполнился всякой всячиной. Из чрева маяка, кряхтя и переругиваясь, показались двое парней. Они тащили нечто монструозное, напоминающее помесь продавленной кушетки с остовом древнего мотоцикла. Ржавые пружины торчали из этого сооружения, как щупальца спрута, норовили зацепиться за косяк, но ребята ловко, с матросской сноровкой, увернулись от них и с натугой, на счет «раз-два-взяли!», закинули добычу в кузов. Грохот стоял неимоверный – будто рухнула стена.

Следом за ними, смешно семеня короткими ножками, выбежал пожилой мужчина в смешной вязаной шапочке. Он нес в охапке целую коллекцию: закопченные керосиновые лампы, спутанные медные трубки и проржавевший флюгер в виде рыбы.

– Куда это? – крикнул он грузчикам.

– Туда же, дядь Вань, в грузовик! – отозвался один из парней, вытирая пот со лба.

Анна подошла совсем близко. Теперь она видела, что самые крепкие ребята работали грузчиками: они выволакивали из маяка тяжелые ящики с ржавыми скобами, обрывки рыбацких сетей, спутанных в колючие клубки, и промасленные мешки с песком, которые, судя по весу, были набиты камнями. Все это с глухим стуком отправлялось в грузовик.

Две женщины постарше, повязанные платками, орудовали в зоне сортировки. Перед ними на расстеленном брезенте лежала добыча помельче: разномастные чайники без носиков, эмалированные миски с синей ржавчиной, треснувший глобус на подставке, из которого торчала пружина, и груда почтовых открыток с видами маяков, которые, вероятно, так никогда и не дошли до адресатов. Женщины деловито перебирали эту рухлядь, отправляя большую часть в общую кучу, но кое-что, вроде того же глобуса и открыток, откладывали в сторону – видимо, для музея или на память.

– Осторожнее! – раздался зычный голос от дверей. Там показался бригадир, высокий мужчина с рыжей бородой, который, судя по всему, руководил операцией. Он бережно, словно вазу с драгоценностями, вынес огромный, засиженный птицами, но все еще величественный прожектор. – Это не выкидывать! Это почистить и обратно!

Парни послушно приняли у него ношу и отнесли подальше, на чистый брезент. Грузовик тем временем продолжал наполняться. В его кузов полетели дощатые ящики с битым стеклом, трухлявые старые карты, которые частично рассыпались в пыль еще в воздухе, проржавевшая койка с панцирной сеткой, похожая на скелет доисторического животного, и бесчисленные склянки, банки, бутылки, которые жалобно звенели, разбиваясь друг о друга.

Едва Анна переступила порог первого этажа, ее окутало облако вековой пыли, в которой, казалось, была законсервирована вся история упадка маяка. Но упадок активно выселяли.

– Осторожней, Анна! – гаркнул Сивый, пронося мимо нее чудовищных размеров ржавый агрегат, опознать в котором деталь дизель-генератора смог бы только очень оптимистичный инженер.

Дядя Миша, кряхтя, вытаскивал из угла гору прогнивших сетей и какого-то неопознанного хлама, который за десятилетия превратился в единый монолит.

– Слышь, Ань, – он вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на нем живописный мазок мазута, – мы тут посовещались и решили: раз уж тут будет наука, то старые сапоги твоего деда уж пусть идут в утиль. Если ты, конечно, не против.

Анна усмехнулась. Наблюдать за тем, как эти суровые мужики с энтузиазмом выгребают авгиевы конюшни, было физиологически приятно. Это напоминало дебридмент – процедуру очистки раны от омертвевших клеток, после которой начинается настоящий рост здоровых тканей.

Сверху доносился ритмичный стук инструментов. Бригада рабочих – видимо, администрация действительно решила разыграть карту социальной ответственности на полную катушку – уже вовсю латала рухнувший проем башни. Свежий кирпич на фоне старого обветренного камня смотрелся как пластырь на лице дуэлянта – грубо, но многообещающе.

Степана она увидела не сразу. Он был в самом эпицентре хаоса – на втором ярусе, куда вела винтовая лестница. Без куртки, в одной серой футболке, которая прилипла к спине от пота, он принимал тяжелые доски, которые рабочие подавали снизу. Его искалеченная рука двигалась скупо, но точно – он приноровился использовать ее как опору, действуя плечом с пугающей силой.

Анна замерла у подножия лестницы. В лучах света, пробивающихся сквозь обновленный проем, Степан казался частью самого маяка – таким же незыблемым и слегка поврежденным временем, но абсолютно функциональным.

Заметив ее, он на секунду замер. Его взгляд задержался на папке с документами, которую она все еще прижимала к себе.

– Принесла приговор? – спросил он вместо приветствия. Голос его, как всегда, вибрировал где-то в районе ее солнечного сплетения.

– Наоборот, Степан. Это помилование. – Анна подняла папку. – Нас официально признали культурным наследием. Теперь ты не просто сторож, а хранитель объекта регионального значения. А я – заведующая лабораторией, которой еще даже не существует.

Степан медленно спустился, оказавшись вровень с ней. От него пахнуло железом, по́том и самым особенным запахом старого камня.

– Биологическая станция, значит… – Он бросил взгляд на Сивого, который внизу пытался разобрать завал из старых фанерных досок. – Думаешь, из моих подручных можно сделать младших научных сотрудников?

– Я начну с детей, – парировала Анна, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. – Это же как непаханая целина: посеем в них любовь к морю и его обитателям, научим правилам экологической безопасности, и – вуаля! – вот тебе уже и новое поколение, которое бережно относится к природе и ее дарам. А Сивого возьмем лаборантом. Будет следить, чтобы микроскопы не эволюционировали в металлолом.

Степан хмыкнул. Это не было смехом, скорее признанием факта. Он сделал шаг ближе, и Анна почувствовала, как между ними натянулась невидимая струна – та же, которая звенела во время шторма.

– Мельникова приедет завтра с камерами, – тихо добавила Анна. – Ты готов стать звездой экрана, Степан?

Он посмотрел на свои шрамы на руке, потом на Анну, и в его глазах блеснула искра:

– Главное, чтобы они не заставили меня позировать на фоне заката с биноклем. А то я могу не сдержаться и отправить их изучать морское дно в режиме реального времени.

Работа на маяке кипела, превращая изначальный хаос в некое подобие упорядоченной структуры. Анна стояла на верхней площадке, наблюдая, как Сивый и дядя Миша внизу спорят из-за ведра цемента с таким азартом, будто проводят сложнейший химический синтез. Она повернулась к Степану. Тот как раз заканчивал вбивать массивный стальной штырь в стену, и его мышцы на здоровой руке перекатывались под кожей, как тугие жгуты.

– Степан, – позвала она, и он обернулся, вытирая руки ветошью. – У нас тут вырисовывается приличная база, но есть одна проблема. Безопасные стены, пробирки и микроскопы – это только основа. Нам нужны «мозги», информационная наполняющая.

– Мозги местных рыбаков я тебе не советую, – буркнул Степан, – там вместо серого вещества давно осели продукты распада этанола.

– Я о литературе. – Анна усмехнулась и разъяснила: – У меня в Москве осталась библиотека – почти пять сотен томов по гидробиологии, ихтиологии и общей экологии. Там редчайшие атласы, которые я в свое время с трудом на черном рынке добывала. Это мой последний незакрытый гештальт. Если мы хотим вырастить здесь не просто любителей, а настоящих ученых, им нужно во что-то утыкаться носом, кроме аквариумов.

Степан посмотрел на нее с прищуром, оценивая масштаб бедствия.

– Пятьсот книг? В это сырое чрево? Они же через месяц станут похожи на размокшие галеты.

– Мы сделаем стеллажи с подогревом, – отрезала Анна. – Я костьми лягу, но перевезу их. Это мой личный вклад в местный генофонд. Но есть нюанс… Логистика. Пока все упирается только в нее. Есть у меня одна мысль, как это провернуть, но не уверена, что получится.

Чтобы совершить следующий шаг, Анне пришлось отойти к самому краю обрыва, где рев прибоя заглушал все, кроме ее собственного страха перед прошлым. Отношения с матерью у них всегда напоминали затяжную холодную войну: много пассивной агрессии, взаимных разочарований и полное отсутствие дипломатических каналов.

Экран смартфона высветил: «Мама». Анна глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть в Марианскую впадину без акваланга.

– Да, Анна. – Голос матери был сухим и четким, как удар метронома. – Ты все еще в своем добровольном изгнании? Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы попросить меня выслать тебе набор для выживания в диких условиях?

– Привет, мам. Я в Ключевске, и здесь, представь себе, даже есть цивилизация. У меня к тебе действительно есть просьба, но чисто логистического плана. Если ты откажешь, я не обижусь.

Анна быстро, стараясь сохранять профессионально-холодный тон, изложила суть: проект станции на маяке, официальное признание, имя деда и необходимость эвакуации библиотеки из московской квартиры. Она ждала едкого комментария о бессмысленной трате семейных ресурсов, но на том конце провода повисла тяжелая, густая тишина.

– Имени Ивана Соколова? – Голос матери внезапно дрогнул, потеряв свою безупречную столичную полировку. – Вы решили назвать лабораторию в честь отца?

– Да. Администрация дала добро. Это будет официально. – Анна почувствовала, как внутри что-то екнуло. – Книги должны быть здесь. Они должны стать частью лаборатории.

Снова тишина. Анна почти слышала, как в голове матери переключаются ржавые рычаги старых воспоминаний.

– Хорошо, – наконец произнесла та, и в ее интонации прорезалось что-то, чего Анна не слышала годами. – Я найму фуру. Завтра же организую грузчиков, пусть упакуют твою макулатуру в вакуумную пленку. Но у меня есть условие: я приеду сама, буду сопровождать груз. Я… я давно не была на могиле отца. Заодно посмотрю, что ты там устроила, Аня. Надеюсь, маяк не развалится от моего присутствия.

Анна опустила телефон, чувствуя странную смесь облегчения и легкой паники.

– Ну что? – Степан подошел сзади, защищая ее от резкого порыва ветра.

– Фура будет. – Анна посмотрела на него, и в ее глазах блеснула привычная ирония. – И мама тоже. Кажется, Степан, нас ждет столкновение двух тектонических плит. Моя мать в Ключевске – это как круизный лайнер, застрявший в болоте. Эффектно, дорого и абсолютно неуместно.

Степан хмыкнул и на мгновение положил свою тяжелую ладонь ей на плечо.

– Ничего. У нас есть маяк. Если станет совсем жарко, закроемся на верхней площадке и будем отстреливаться от нее латынью.

Анна рассмеялась. Впервые она поняла, что ее жизнь – это не хаотичный набор катастроф, а такой же старый маяк, полный забытого хлама и воспоминаний, который можно расчистить, вынести весь этот мусор наружу – и тогда внутри снова станет просторно, сухо и так светло, что уже не захочется куда-то бежать, чего-то достигать и что-то искать, потому что все, что нужно, уже находится здесь, потому что было здесь изначально.

– Собирай свою паству, – весело скомандовала она. – Пора бы нам всем и подкрепиться!

И ушла в сторожку накрывать на стол. Она уже расставила все нехитрые яства, как вдруг дверь сторожки распахнулась с таким грохотом, словно в нее ударило девятым валом. Первым, согнувшись в три погибели и матерясь сквозь зубы, ввалился Степан. За ним, пыхтя, как паровоз, протиснулся Сивый, а замыкал это торжественное шествие дядя Миша, который, в отличие от остальных, не прогибался, а, наоборот, нес свою ношу перед собой, отчего его кургузая фигура напоминала важного жука, тащившего непомерно большую добычу.

В руках у каждого было по увесистому чемодану – старому, из твердой коричневой кожи, с медными, давно потускневшими углами и тяжелыми замками.

– Ни хрена себе тайничок! – Степан с облегчением грохнул свою ношу на пол. – Ты, Анна, главный клад своего деда чуть не проворонила. Стоят в самом дальнем закутке, за сетью, пылью веков покрытые. Еле выковыряли.

– Какая ж это сеть? – обиженно забубнил дядя Миша, осторожно, почти нежно ставя свой чемодан на табурет. – Сеть – это орудие лова. А там мотоциклетный тент, старый, промасленный. Тоже, между прочим, антикоррозийная обработка.

Но Анна уже не слушала его рассуждений о пользе старых тентов. Она смотрела на чемоданы. Три чемодана. Те самые, в которых ее дед, смотритель маяка, хранил свою жизнь. Ради них она и приехала в этот забытый богом Ключевск, а потом столько всего случилось, что она напрочь забыла о цели своей поездки.

– Господи, – выдохнула она, подходя ближе. Пальцы сами нащупали холодные защелки на первом чемодане. Щелчок – и крышка откинулась, пахнув затхлостью, старой бумагой и еще чем-то неуловимо родным, дедовским – табаком и машинным маслом.

Внутри был не просто архив, это был срез целой эпохи.

Сверху лежали плотные, пожелтевшие конверты, надписанные от руки фиолетовыми чернилами, с настоящими почтовыми марками, а не этими, нынешними, напечатанными типографским способом. «Ленинград, Васильевский остров…», «Порт-Артур, до востребования…» – Анна осторожно отложила их в сторону. Под ними обнаружились общие тетради в твердой обложке – вахтенные журналы. Она открыла один наугад: «Ветер NW, 8 баллов. Волна – 5 метров. Зажгли фитиль в 18:04. Керосина остаток – 12 литров…» Ровный, каллиграфический почерк деда, каждая буква выведена с тщанием, будто он писал не служебный рапорт, а любовное послание морю.

Дальше пошли сокровища иного рода. Завернутый в несколько слоев пожелтевшей газеты «Правда» за 1956 год, лежал бинокль Цейса, тяжелый, в потертой черной коже. Линзы его, стоило Анне поднести их к свету, оказались абсолютно чистыми, словно за ними кто-то ухаживал все эти годы. Рядом – коробка из-под леденцов, полная морских раковин невероятной красоты, перламутровых, витых, колючих.

В третьем чемодане, самом большом, лежали вещи. Пухлый шерстяной свитер крупной вязки цвета выдержанного коньяка, с продранными локтями. Анна прижала его к лицу и зажмурилась. Он больше не пах дедом, только сыростью и старым деревом, но тепло, казалось, все еще жило в этих грубых нитках. Еще там были выцветшая тельняшка, засаленная кепка с лаковым козырьком и толстая книга стихов Пастернака, вся испещренная заметками на полях. И на самом дне, переложенный промасленной бумагой, – огромный, черный, с посеребренной шкалой и треснутым стеклом – хронометр.

– Ну что там? – не выдержал Степан, заглядывая через плечо.

Анна очнулась. Подняла глаза от хронометра и только сейчас по-настоящему увидела их: Степана, раскрасневшегося от натуги и любопытства, Сивого, который молча курил в углу, пуская дым в приоткрытую форточку, и дядю Мишу, с профессиональным интересом разглядывающего вахтенный журнал.

– Ох, – выдохнула она, и краска залила ее щеки. Она, хозяйка, забыла про гостей, забыла про еду. – Вы, наверное, с ног валитесь! А я тут… Проходите же скорее к столу! Степан, мой руки! Сивый, бросай свою папиросу, садись вот сюда, на мое место, тут теплее. Дядя Миша, да оставьте вы эти бумажки, они от вас не убегут!

Она засуетилась, забегала вокруг стола, придвигая табуретки, подкладывая подушки на жесткие стулья, наливая в граненые стаканы квас из большой бутыли.

Мужчины, кряхтя и перешучиваясь, расселись. Степан тут же навалился на картошку с тушенкой, дядя Миша церемонно взял себе кусок хлеба с салом, а Сивый, усмехнувшись в усы, потянулся к соленому огурцу.

Сама Анна, присев с краю, к еде почти не притронулась. Она машинально положила себе в тарелку пару соленых рыжиков, несколько маринованных огурчиков и пару вяленых помидоров и с каким-то отсутствующим, но очень довольным видом принялась все это дело хрумкать, то и дело поглядывая на раскрытые чемоданы у двери.

Сивый, не спеша прожевав свой огурец, перевел взгляд на нее – на ее тарелку, где рыжики, огурцы и помидоры лежали отдельным, аппетитным царством, нетронутым гарниром. Потом снова на ее задумчивое, но посветлевшее лицо. Он хмыкнул. Коротко, понимающе.

– А у меня вот, кстати, четыре дочери! – ни с того ни с сего разоткровенничался он, со значением глядя на Анну.

– Да? – несколько отрешенно спросила она. – Интересно, каково это?

– Ну каково-каково… Отвратительно! Это ж из каждого угла непрерывно все эти «зай», «кис», «мяу-мяу», «чмоки»…

– Ну ты скажешь тоже – отвратительно, – аж перекосило дядю Мишу. – Дети – это всегда радость! Скажи, Степан?

– М-м… – промычал Степан и, дожевав, заявил: – Закругляемся, мужики! А то мы до ночи с разбором завалов не управимся. Там всего-то ничего осталось, давайте-ка руки в ноги – и за работу!