Эпилог

Анна со Степаном встретили рассвет в сторожке. Рыжик, новый полноправный хозяин сторожки и башни, а по совместительству – рыжий комок неуправляемой энтропии, увлеченно охотился за шнурком от ботинка Степана. Котенок заваливался на бок, смешно топырил когти и кусал подошву с таким свирепым видом, будто от исхода этой схватки зависело выживание вида кошачьих на всем побережье. Степан стоял, опершись на стол, и смотрел в окно – туда, где небо срасталось с водой. В его профиле наконец-то угадывалось что-то, отдаленно напоминающее покой. – Все же не нравится мне кличка Рыжик, – призналась Анна. – Рыжик – он и в Африке Рыжик, как-то это простецки и несолидно совсем. Может, назовем его Пал Палыч? – Или Сан Саныч, – подхватил Степан, посмеиваясь. – Нет, ну ты посмотри на него, – Анна кивнула на котенка, кутаясь в поношенную куртку Степана, которая пахла табаком и старым железом. – Никакого уважения к иерархии. Никакого страха перед высшей формой жизни. Чистый инстинкт свободы. – Он просто еще не знает, что здесь положено выживать, а не играть, – негромко отозвался Степан. – В Ключевске быстро учат смотреть под ноги, а не на звезды. – Вот именно это мы и будем ломать. – Анна подошла ближе, чувствуя плечом его тепло. – Моя станция не будет просто кружком юного натуралиста, где сушат гербарии. Я хочу, чтобы эти дети понимали: тяга к справедливости – это не социальная надстройка, это такой же жизненно важный орган, как сердце или жабры. Если его атрофировать еще в школе, получается Матвей обыкновенный или Лев бюрократический. Виды, живущие за счет разрушения экосистемы. Степан хмыкнул, и в его глазах отразился первый настоящий луч солнца. – Хочешь прививать им иммунитет к рабству или, наоборот, к высокомерию? Сложная задача, Ань. – А это как посмотреть. Знаешь, у меня в старших классах школы была биологичка Марисоль Эванс – испанка английского происхождения, по-русски говорила с трудом, но была дико образованна, знала сто языков, биология была у нее в душе, она была хулиганка, веселая революционерка и вообще легкая на подъем, как мотылек. Лучшей учительницы у меня не было в жизни, мы ее обожали дальше, чем видели. Ее, конечно, быстро сжили и уволили тетки в серых юбках из учительской, но до того она успела сделать одно важное для нас дело. В классе, кажется, десятом, мы тогда все ходили со страшным, но полуприкрытым протестом против строгости и юбок для девчонок в школе. Еле изжили форму, причем именно благодаря ей. В самый разгар страстей мне в дневник написали очередное замечание, что опять приперлась в школу в штанах хаки – так называемых трубах. Я говорю, холодно же, мне так комфортно, у меня рейтузы под ними. В этот момент из учительской вдруг появилась Марисоль Эванс – в рваных джинсах и с какой-то дикой прической на голове – и молча обвязалась какой-то тряпкой или бабкиной юбкой из церкви. И пошла вести урок. После этого все мы были в юбках-тряпках поверх штанов. И никто ничего не мог с этим сделать. Кто-то даже в простыни старой ходил. Завелась целая протестная мода. Когда в очередной раз завуч заорала на какую-то девчонку за непристойный вид, ту вдруг стошнило – от волнения или плохого самочувствия, уж не знаю, – и она просто вытерлась юбкой. После этого воцарилось смиренное молчание за штаны, цепи, помаду и всякие прочие аксессуары, символизирующие нашу свободу. Мы чувствовали себя победителями. – Аня, это все впечатляет, но боюсь, местная почва слишком пропитана традициями. – Значит, будем менять состав почвы, – отрезала Анна. – Будем учить детей сомневаться, анализировать и не верить на слово ни одному менеджеру, начальнику и даже ученому. Свобода – это ведь тоже биологическая потребность, как кислород. Если долго не дышать, мозг умирает, даже если тело продолжает ходить на работу в администрацию. Они замолчали. Рыжик, утомившись от борьбы с ботинком, забрался на табурет и мгновенно уснул, превратившись в вибрирующий рыжий мех. – Ты права, – тихо сказал Степан через минуту. – Им нужно дать шанс вырасти другими. Чтобы свет этого маяка для них был не просто навигацией, а… чем-то большим, тем, что светит внутри. Анна вдруг почувствовала, как пересохло в горле. Она несколько раз репетировала эту минуту, перебирала слова, как те женщины внизу перебирали сутки назад старые открытки. А теперь все слова вылетели из головы, осталось только колотящееся сердце и странная легкость в теле. – Знаешь, Степан, – начала она, глядя на то, как солнце окончательно отрывается от воды, – кажется, у нас будет возможность проверить все наши педагогические теории на практике. Причем в самом ближайшем будущем. Степан повернул к ней голову, нахмурившись от непривычной серьезности в ее голосе. – О чем ты? Анна усмехнулась – той самой своей улыбкой, в которой ирония смешивалась с внезапной, почти болезненной нежностью. – О том, что мой собственный организм решил заняться самовоспроизводством. Судя по всему, я беременна. Степан замер. Мир вокруг них на мгновение схлопнулся в одну точку. Он посмотрел на ее живот, потом снова в глаза. В его взгляде пронеслось все: от панического ужаса человека, потерявшего когда-то самое дорогое, до ослепляющей, яростной надежды. – Беременна? – переспросил он, и его голос, обычно твердый как скала, дал трещину. – Именно. – Анна накрыла его ладонь своей. – Так что теперь у нас нет выбора. Придется делать этот мир пригодным для жизни. Надеюсь, наш малыш унаследует твое упрямство и мой невыносимый характер. Представляешь, какая это будет гремучая смесь? Степан ничего не ответил. Он просто осторожно, будто боясь сломать, притянул ее к себе, утыкаясь лицом в ее волосы. А над морем окончательно разгорелся рассвет – яркий, шумный и совершенно беспощадный к темноте. Совсем рядом, в будущей лаборатории, ждали своего часа микроскопы, завезенные накануне вечером, и книги деда. В гостинице готовилась к съемкам телевизионная группа. А здесь, в небольшой сторожке, под гул старого маяка, начиналась совершенно новая биологическая история. История вида, который, вопреки всему, отказался сдаваться.