2

Утро в Ключевске не задалось с самого начала. Гостиница «Волна», вопреки ожиданиям, не просто сохранила свое название, но и, казалось, законсервировала в своих стенах запах сырого ковролина и застоявшейся хлорки образца девяностых. Словом, с тех пор как Анна останавливалась здесь в прошлый раз, приехав на похороны деда, ничего не изменилось. Это было вполне объяснимо: гостиница была на весь город одна, и, как большинство монополистов, ее владельцы не видели смысла хоть что-то менять, обновлять интерьер, проводить инвентаризацию – конкуренции-то не было, значит, и так сойдет.

Анна проснулась с ощущением, что она все еще едет в том злополучном автобусе, а в носу до сих пор стоит призрачный аромат вареных куриных яиц. Сколько там она по времени уже не ела? Двое суток? Трое? Депрессия после увольнения сыграла с ней злую шутку, вывернув наизнанку вообще все – не только ее жизнь, но и ее организм, который вроде как и требовал еды, но при виде оной тут же заходился в тошнотворных потугах.

– Так, Соколова, соберись, – прошептала она своему отражению в мутном зеркале, которое безбожно расширяло лицо, превращая его в подобие того самого вчерашнего автобусного арбуза. – Сегодня ты получишь этот чертов оригинал и ткнешь им в нос моржу-переростку, а потом уже будешь сколько угодно свою жизнь налаживать.

Номер, в который ее заселили, был точной копией того самого номера, в котором она рыдала на износ, оплакивая своего горячо любимого дедушку, семь лет назад. Все те же дешевые шторки темно-серого цвета, как в советских поездах дальнего следования, все те же пошленькие обои в розовый цветочек, та же тумбочка у кровати, больше напоминающая больничную. Анна усмехнулась: «Вот бьюсь об заклад: сейчас открою эту рассохшуюся дверцу – и она издаст тот же премерзкий скрип, что и дверца в том номере». Не то чтобы она была убеждена в этом на сто процентов, но проверить стоило смеха ради.

Сказано – сделано. Анна открыла дверцу и отшатнулась – та действительно совершенно отвратительно скрипнула. «Это уже даже не дежавю. Это вообще черт пойми что такое. Временная петля какая-то. Или еще что похуже».

– Отставить панику, Сокол! – приказала она самой себе.

Была у нее привычка разговаривать порой сама с собой. Ну а что поделать, если больше никого умного вокруг не наблюдалось. И нет, у нее не была завышенная самооценка, просто так уж сложилась жизнь, что проводила ее Анна в полном одиночестве.

– Ты мне эту свою науку, Анька, брось! – хмурился порой ее дедушка. – Не для того тебя отец с матерью рожали, чтобы ты всю свою жизнь в книжках сидела. Хватит уже в девках ходить, пора о детках подумать! Да и мне уже охота правнуков понянчить. А то так вот помру – и деточек твоих не увижу.

– Да куда мне их к тебе везти, дедуленька? – усмехалась Анна. – Не в сторожке же им твоей гостить?

– А даже если и в сторожке, так что?! – хорохорился дедушка. – Дитям что, много надо, думаешь? Любовь дитям нужна в первую очередь, все остальное приложится. И вовсе я никакой не дедуленька, – ворчал он уже тише, себе под нос, – я еще мужик хоть куда. Вот пойдут правнуки – стану дедуленькой. Тоже мне, дедуленьку нашла…

Но правнуки все никак не шли и не шли. И не потому, что Анна не хотела – хотела, да еще как! А потому, что не хотел Матвей. И даже не то чтобы не хотел, а как-то все ловко увертывался от этой темы. И с предложением руки и сердца тоже не торопился. Да что там говорить – он ведь даже ни разу не намекнул, что пора бы им уже съехаться, чтобы жить вместе. И это спустя пять лет отношений. Спустя пять долгих лет, когда Анна приезжала к нему по вечерам каждую субботу с котомками, набитыми вкусняхами собственного приготовления, отдавала всю себя в жарком, совершенно непотребном сексе, а затем уезжала к себе, так и не получив приглашения остаться хотя бы на ночь. Путь к сердцу этого мужчины явно лежал не через желудок и не через постель, а через что – Анна так и не поняла и никогда уже не сможет понять.

Анна захлопнула дверцу с такой силой, что с тумбочки чуть не слетела видавшая виды настольная лампа с пожелтевшим абажуром. Ловить ее она не стала. Поймает, если та начнет падать, а если все же упадет и разобьется – что ж, владельцам гостиницы придется наконец хотя бы мало-мальски обновить интерьер. Но лампа устояла, лишь жалобно звякнув цоколем.

– Ладно, – вслух сказала Анна, стягивая через голову вчерашнюю водолазку, от которой все еще пахло морем и сыростью. – Петля так петля. Значит, и душ будет тот же.

Она прошлепала босыми ногами по липкому линолеуму до двери в санузел, толкнула ее и поморщилась. Узкая кабинка с занавеской в сине-белую полоску, раковина с подтеками ржавчины у слива и вечный запах затхлости, который не перебивал даже дешевый освежитель.

Анна включила воду, дождалась, пока из рычащего крана вместо коричневой жижи польется что-то отдаленно напоминающее нормальную воду, и залезла под душ. Пластиковая лейка плевалась, напор был слабым, а гель для душа, оставленный прошлым постояльцем, пах какими-то синтетическими яблоками. Но горячая вода, даже такая скупая, делала свое дело – смывала с плеч вчерашнюю дорожную усталость и тот липкий холод, что пробрал ее до костей у маяка да так и не давал толком уснуть всю ночь.

Выключив воду, она долго стояла, собирая влажные волосы в пучок, и смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Из мутной дымки на нее смотрела женщина с темными кругами под глазами и упрямо сжатыми губами. Та самая, что семь лет назад рыдала здесь, уткнувшись лицом в подушку, боясь, что мир без деда рухнет. Мир не рухнул. Просто стал другим.

– Соберись, – приказала она отражению. – Ты здесь не в ностальгию играть приехала.

Анна натянула свежее белье, джинсы и просторную фланелевую рубашку, которую заправила кое-как, лишь бы не болталась. Рюкзак, оставленный с вечера на продавленном кресле, напоминал раскрытую раковину: вещи лежали аккуратными стопками, но поверх всего, как жемчужина, покоился потрепанный ежедневник в твердой обложке. Она взяла его, полистала, нахмурилась и сунула в рюкзак, туда уже отправились ноутбук, диктофон и пара ручек.

Вспомнив про завтрак, Анна заглянула в мини-холодильник, больше похожий на ящик для инструментов. Внутри было пусто, если не считать забытой кем-то четвертинки лимона, засохшей до состояния мумии. Чайник, допотопный, со следами накипи на стенках, стоял на подносе рядом с одноразовыми пакетиками чая «Принцесса Нури» и двумя кусками сахара в затертой обертке.

– Сойдет, – буркнула Анна, включила чайник и, пока он закипал, подошла к окну.

Окно выходило во двор, заставленный какими-то ржавыми бочками и старыми деревянными ящиками. Дальше, за покосившимся забором, начинался пустырь, а за ним – серое, тяжелое небо, которое здесь, в Ключевске, казалось, навсегда приросло к земле. Где-то там, за горизонтом, стоял маяк. Сегодня она должна была попасть туда снова, но уже не как случайная путница, а как человек, у которого есть на это полное право.

Чайник щелкнул и отключился. Анна заварила пакетик в граненом стакане, машинально отметив, что ложка на блюдце лежит точно так же, как лежала семь лет назад, – ручкой к окну. Она помешала чай, отпила обжигающий химический напиток и скривилась. Оставив недопитый стакан на столе, Анна подошла к тумбочке и снова открыла ее, уже без прежнего вызова. Внутри, как и тогда, валялась забытая кем-то брошюра о правилах пожарной безопасности и пыльный счет за междугородние переговоры пятнадцатилетней давности. Она хмыкнула, закрыла дверцу и в последний раз окинула взглядом номер.

Все было на своих местах: рюкзак собран, ключ от номера на тумбочке, кроссовки, которые она вчера отмывала в ванне от глины, стоят у двери, уже сухие, но навсегда потерявшие свой городской лоск. Анна сунула ноги в кроссовки, шнурки завязала наспех, двойным узлом, и, уже взявшись за ручку двери, вдруг остановилась.

Она вернулась к кровати, приподняла подушку. Под ней, на простыне, лежал маленький, выцветший на солнце камушек-галька, почти белый, с темной прожилкой. Анна замерла. Она точно помнила, как семь лет назад, перед отъездом, положила такой же под подушку. Дурацкая детская привычка, оставшаяся от деда: он говорил, что камешек с берега хранит сон путешественника, пока тот не вернется в море.

Она взяла камень. Он был теплым, хотя в номере царила прохлада. Покрутила в пальцах, сжала в кулаке и, неожиданно для самой себя, сунула в карман джинсов.

– Ну здравствуй, Ключевск, – тихо сказала Анна, выходя в коридор. – Я, кажется, снова дома.

Дверь за ней закрылась с тем же скрипом, что и семь лет назад. «Временная петля», – усмехнулась она про себя. Или просто гостиница «Волна», где время действительно застыло где-то в девяностых, и ей, Анне, предстоит разобраться, зачем она сюда вернулась на самом деле.

Анна вышла наружу, твердо решив сперва сделать все дела, а потом уже завтракать или обедать – это как получится, хотя желудок уже поджимало не по-детски. Но Анна боялась, что любая пища сейчас – пусть даже крохотный бутерброд – будет как семя праздности, упавшее в благодатную почву апатии, с которой она и так сражалась после увольнения из последних сил. А еще неплохо было бы съехать из гостиницы на съемную квартиру. Ну в самом деле, не торчать же ей в этом царстве времен СССР постоянно, мало того что воспоминания об этом месте далеко не приятные, так еще и ни о каком комфорте речи не идет: в таких условиях не то что новый мир построить, новый день-то наладить будет весьма проблематично.

Город карабкался вверх по холмам, цепляясь за скалистую почву узкими улочками, которые по вечерам тонули в густом тумане, наползающем со стороны залива. Ключевск когда-то был живым нервным узлом побережья: портовые краны, чьи скелеты все еще виднелись вдали, когда-то бесперебойно разгружали сейнеры, а на набережной кипела жизнь. Теперь же порт напоминал кладбище гигантских насекомых, замерших в ржавом оцепенении. Центр города с его единственной площадью и помпезным, но облупившимся зданием администрации выглядел как искусственная декорация. Стоило свернуть во дворы, как в нос бил запах жареной камбалы и сохнущего белья, а тишина нарушалась лишь криками чаек, которые в Ключевске заменяли и голубей, и воробьев, чувствуя себя полноправными хозяевами этих всегда спящих улиц.

Здание районной администрации встретило ее тишиной и величественным скрипом паркета. Лев Каменев обнаружился в своем кабинете, окруженный горами бумаг, которые он перекладывал с видом великого магистра, занятого алхимическими опытами. Сегодня на нем была голубая рубашка, идеально отглаженная и застегнутая на все пуговицы, – еще более безупречная, чем вчерашняя ветровка, а очки блестели так, будто он полировал их каждые пять минут.

– Анна! Какое светлое начало рабочего дня. – Лев поднялся ей навстречу, расплываясь в той самой «симпатичной» улыбке, которая вчера в автобусе казалась ей спасательным кругом. – Неужели чайки уже успели украсть ваш завтрак и вы пришли за утешением?

«Ах, если бы», – с тоской подумала Анна. Если бы был этот завтрак, да разве она позволила бы каким-то там, даже самым остервенелым, птицам на него покуситься? Это скорее она сейчас вырвет кусок хлеба из пасти любой оголтелой чайки, а лучше не просто хлеба, а хлеба с ветчиной и сыром, и еще желательно приправленного дижонской горчицей, соусом бешамель, украшенного сверху свежей зеленью и слегка приправленного черным молотым перцем. И чем быстрее она разберется с делами насущными, тем быстрее сможет позволить себе наконец подкрепить организм хотя бы бутером, а там уж недалеко и до жюльена с курицей и шампиньонами под хрустящей сырной шапочкой, и оливьешки, и, может быть, рассольника…

– Я пришла за оригиналом разрешения на доступ к архивам маяка, Лев. – Анна беспрецедентным усилием воли прервала свои гастрономические грезы и выложила на стол вчерашнюю мятую распечатку. – Сторож на маяке оказался… как бы это помягче… адептом культа живой печати. Без синего штампа он меня на порог не пускает. – И она вкратце поведала историю противостояния между нею и смотрителем маяка.

Лев взял листок двумя пальцами, словно это была не юридическая бумага, а использованная салфетка, и скорбно вздохнул.

– Ах, Степан… Тяжелый человек, Анна. Совсем одичал в этой своей сторожке. Даже больше вам скажу: мы тут уже не раз поднимали вопрос о том, а не сменить ли нам его. Ну, знаете, поменять на более благожелательную, эмпатичную и открытую к любым дискуссиям личность. А то ведь как выходит: в свое время он запросто втерся в доверие, устроился сторожем, и все. И доступ на маяк оказался закрыт, вообще для всех закрыт, понимаете меня? Ну ладно оголтелые туристы, хватит с них фотографий на фоне достопримечательности, но он же туда и представителей администрации не пускает! Нечего, говорит, вам там делать! Не сувайте, говорит, свой нос не в свое дело!

– Что, прямо так и говорит? – невольно улыбнулась Анна, представив эту картину.

«Не сувайте», – именно так выражался и ее дедуля, и его густые седые брови тут же сталкивались на переносице, а лицо принимало сугубо суровое выражение, особенно когда какая-нибудь Лизоблюда Петровна, ссылаясь на законы, поправки и постановления, пыталась указывать ему, что делать.

– Прямо так, вот этими самыми словами! – Лев развел руками, демонстрируя беспомощность представителя власти перед австралопитеком.

– Ну хорошо, – Анна попыталась вернуть разговор в нужное ей русло, – так что насчет разрешения на доступ?

– Видите ли, система у нас сейчас в стадии трансформации, – елейным голоском проговорил Лев, честнейшим взглядом сверкая за линзами очков. – Оригинал с «мокрой» печатью… это процесс. Его нужно вызволять из недр канцелярии, а начальник отдела сейчас в области.

– И сколько это займет? – Анна почувствовала, как внутри начинает закипать вчерашнее раздражение, даже не дав возможности растерянности перед очередными неудобными обстоятельствами хоть как-то себя проявить. Возможно, свою роль сыграло чувство голода, а может быть, дело было все в той же бюрократии, которую Анна ненавидела уже до мозга костей или даже больше и глубже, на каком-то совершенно инопланетном, вневременном, абстрактном – словом, антинаучном – уровне.

– Сложно сказать. Дни, а может, недели. – Лев доверительно наклонился к ней. – Но знаете, я ведь могу… ускорить процесс. Если мы обсудим детали вашего проекта в более подобающей обстановке. Здесь стены давят, бюрократия, сами понимаете. А вот в «Бризе» варят отличный кофе. Давайте встретимся вечером, посидим, и я попробую решить ваш вопрос в обход этих… шестеренок.

Анна замерла. Это был классический административный подкат, упакованный в обертку дружелюбия. В ее голове пронеслось: «Матвей бы сейчас просто улыбнулся и согласился, а потом вытряс бы из него все, что нужно». Но она была не Матвеем. Сейчас она, по сути, вообще была никем. Официальное увольнение из научно-исследовательского института обесценивало даже ее научную степень.

– Лев, мне не нужен кофе. Мне нужен доступ к архивам, чтобы начать работу над научным центром, – отрезала она.

– Анна, вы слишком серьезны для такого маленького города. – Лев ничуть не смутился. – Давайте так: я посмотрю, что можно сделать, а вы все же подумайте над моим предложением. Неформальные встречи – двигатель прогресса в нашей провинции.

Выйдя из администрации, Анна едва не столкнулась с памятником бесчешуйному рыбаку. Гнев клокотал в груди. «Скользкий тип», – всплыла в голове характеристика из подсознания. Один требует «священный оригинал», другой превращает выдачу бумажки в повод для свидания. А в том, что Лев назначил ей именно свидание, она вообще нисколько не сомневалась. И угораздило же ее в автобусе ему подыгрывать, трепетно хлопая ресницами. Ну дура, ей-богу, дура, ничему жизнь не учит, и тут не помогут даже никакие знания вселенского масштаба. Тут помог бы лишь жизненный опыт, да откуда бы ему взяться, если жизнь положена на изгрызение гранита науки – на эту толстую, практически кладбищенскую плиту, едва не подмявшую ее под себя благодаря всевозможным, так не вовремя сложившимся обстоятельствам.

Она побрела по центральной улочке, пока не уперлась в небольшой продуктовый магазинчик с выцветшей вывеской. У входа, на низком парапете, сидел мужчина. Та же рыболовная телогрейка, те же мутные глаза и лицо цвета перезревшей свеклы. Дядя Миша.

Он пытался дрожащими руками открыть бутылку минералки, и это зрелище внезапно отозвалось в Анне резким уколом совести. Вчера она припечатала его званием «клиента алкопритона», даже не дослушав Степана. Свысока припечатала, будто ее кто наградил этим правом, будто если в твоей семье все ровно и гладко, то ты можешь не задумываясь судить других.

– Давайте помогу, – предложила Анна неожиданно для самой себя, подошла и, не дожидаясь ответа, перехватила бутылку.

Пластиковая крышка поддалась с коротким щелчком. Старик поднял на нее взгляд. Сегодня он казался еще более хрупким и потерянным.

«Что-то не похож он на человека, успешно вышедшего из запоя», – нахмурилась Анна, с трудом подавляя в себе приступ спеси.

– А… это ты. Ученая, – прохрипел он, узнавая ее. – Степан говорил, внучка Ивана.

– Простите меня за вчерашнее, – позволила себе искренние нотки раскаяния Анна и присела рядом, игнорируя запах дешевого табака и старой мокрой шерсти. – Я была… не в духе. Долгая дорога, увольнение. Наговорила лишнего.

Дядя Миша махнул рукой, принимая воду.

– Да ладно. Тут у нас всяких видали. Ты на Степана-то того, не обижайся. Он не со зла. Он просто… как тот маяк. Снаружи камень, а внутри все перегорело. Мы с твоим дедом, Иваном Степановичем, тридцать лет бок о бок на сейнерах отпахали. Иван был человек-кремень. И Степка таким рос.

– Степан сказал, что ваш сын… – Анна замялась от собственного скудодушия. Сказывалась ее работа с такими же, как она, душевно заскорузлыми коллегами и неумение заводить друзей, неумение вообще нормально общаться. Конечно, она понимала, что настоящий мир куда сложнее и разнообразнее, чем научное комьюнити, куда – уж давайте начистоту! – многие попадают благодаря красным дипломам из-за гиперопеки родителей, желающих воплотить свою собственную мечту, которую им в свое время воплотить на собственной шкуре не удалось. И вот каждый раз, когда Анну точил высокомерный червячок собственного совершенства, на память приходил дедушка – и это выдергивало ее из вальяжных самолюбивых вод и плюхало лбом об землю.

– Погиб, – просто сказал старик, и в его глазах на мгновение проступила такая бездна, что Анне захотелось отвернуться. – Год назад, как раз под мой день рождения. Шторм был – врагу не пожелаешь. Маяк тогда уже официально «законсервировали», свет не давали. А Степка… он ведь спасателем был. Лучшим на побережье.

Анна затаила дыхание. Образ разъяренного моржа начал стремительно осыпаться, обнажая что-то совсем иное.

– Он тогда на катере вышел. Один, – продолжал дядя Миша, глядя куда-то сквозь дома, в сторону моря. – Пытался ребят вытащить. Но волна такая была, что катер о скалы швырнуло. Сына моего не нашли. А Степку выкинуло на берег. Руку ему тогда, в тот проклятый шторм, в кашу перемололо механизмами. Хирурги по кусочкам собирали, да только толку. Сила есть, а пальцы не слушаются. Больше он никого спасти не сможет. Никого и никогда.

Старик замолчал, прихлебывая воду. Анна смотрела на свои руки – чистые, целые, не знавшие ничего тяжелее папок с отчетами. Экспедиция в Белое море к неизведанным рифам, на которую она с таким трудом выбивала разрешение на отбор проб с редкой колонии губок целых полгода… Эта экспедиция должна была стать наконец ее боевым крещением, но горы бумаг, согласований, экологических экспертиз сделали свою нудное бумажное дело, и, когда наконец все печати были собраны в драгоценную папку и группа ученых во главе с Анной должна была выйти в море, оказалось, что колония за зиму была почти уничтожена браконьерским тралом, который прошел там пару месяцев назад – по липовому, но идеально оформленному разрешению на «картографические работы». А потом увольнение. И вот итог: теперь она тоже никого не сможет спасти, никого и никогда.

– Он теперь маяк этот сторожит как проклятый, – тихо добавил дядя Миша. – Думает, если бы свет тогда горел, все было бы иначе. И за меня держится, дурак. А я что? Я просто старая селедка, жду своего отлива.

Анна поднялась, чувствуя, как визитка Льва Каменева в кармане кажется теперь куском грязного пластика. Степан не просто охранял здание – он охранял свою личную Голгофу. И с подробностями всего этого ей еще предстояло разобраться, хотя бы для того, чтобы не рубить сплеча и не превратиться в Матвея – уж этого она точно хотела теперь меньше всего на свете.

– Спасибо, дядя Миша, – сказала она, и в ее голосе больше не было сарказма.

Она знала, что завтра снова пойдет к маяку. И на этот раз ей будет неважно, есть ли у нее оригинал печати. Она просто должна была почувствовать этот свет, который Степан так отчаянно пытался сохранить внутри себя. А еще ей почему-то снова хотелось увидеть дядю Мишу; она даже не понимала чем, но чем-то он неуловимо напоминал ей дедулю в последние годы его жизни – та же предельная искренность, то же желание поделиться наболевшим, та же сломленность жизнью, ее непомерными требованиями и условиями.

– Ты одно запомни, Анька: жизнь будет бить тебя под дых, и не раз, не два, частенько будет показывать, кто тут главный. – Дедуля скрипел старым продавленным креслом, а казалось, это косточки его старенькие скрипели, пока он пытался устроиться поудобней. – И если не дашь ей отпор сразу же, если позволишь себе плыть по течению – все, считай, ты говно рыбье, а не человек, сожрет тебя эта жизнь и даже ни единой косточкой не подавится, сожрет, перемелет и выплюнет.

– Ой, дедуль, – смеялась Анна, – если выплюнет – значит, я не рыбья какашка, а просто неудобоваримая.

– Шуточки тебе все. – Дедуля с упреком качал головой, набивал трубку табаком. – Бабка твоя, Тамара Иванна, тоже все шутки шутила, шутила-шутила – и дошутилась, вспомни, как с работы ее турнули, а ведь какая банщица была – всем банщицам банщица!

Бабушку Анны и правда уволили ни за что ни про что. Сама Анна про это не помнила, маленькая совсем тогда была, но дедуля часто об этом вспоминал с горечью на сердце. После какой-то шутки, сказанной при начальстве, Тамару Ивановну уволили, а больше нигде ее не брали. Так и получилось, что известная на весь город шутница на глазах у родных начала чахнуть и вскоре умерла, и никакие врачи не помогли – возраст, – разводили руками. Но все знали: Тамара Ивановна обожала свою работу, всей душой к ней была привязана, а потеряв ее – потеряла саму себя.

– Под день рождения, значит, – с бесполезным усилием понять и смириться, словно развязывая тугой узел влажной веревки, пробормотала Анна. – И я еще после такого вот на свои неудачи жалуюсь. Эх, дядя Миша, ну как же вот вас так угораздило? Выходит, светлый день, праздничный, ежегодно теперь будет напоминать о трагической гибели сына. И врагу такого не пожелаешь…

Оставшееся до вечера время тянулось, как густой сосновый деготь. Рассказ дяди Миши оставил в душе Анны странный осадок – смесь жгучего стыда и внезапно проснувшегося сочувствия к угрюмому «моржу» со сломанной рукой. Если она так катастрофически ошиблась в старике, приняв его горе за банальное пьянство, то, может, и со Львом она поторопилась?

«В конце концов, он чиновник, – уговаривала она себя, лавируя между редкими прохожими на набережной. – У них там свой этикет, свои игры. Может, этот его кофе – просто способ выйти из-под камер и диктофонов?»

Желая заглушить внутренний голос, шептавший, что она занимается самообманом, Анна погрузилась в город своего детства и юности. Ключевск за двадцать лет почти не изменился, лишь оброс мелкими морщинами трещин на фасадах и покрылся патиной запустения. Вот здесь, за углом, когда-то продавали самое вкусное мороженое в бумажных стаканчиках, а на этом пирсе дед учил ее вязать шкотовый узел.

Дед, дед, дедушка, дедуленька… Как искренне, всей свой морской душой был предан он своему делу, как всю силу положил на поддержание жизни старого, никому не нужного маяка, который в итоге покалечил и чужие жизни. Не по своей вине покалечил – оно понятно, а по вине все той же современной механистической бюрократии или современного цинизма механистической системы, перемалывающей любые добрые начинания под соусом несоответствия нормативным актам.

Чтобы поддерживать маяк, скажем так, на плаву, дедуленька продал свой дом и вложил все средства вырученные в покупку новых механизмов, а сам переселился в сторожку. Анна нисколько и никогда не упрекала его за это. Она и сама была такой же, в деда пошла, – все силы свои убивала на достижение мечты. Воспоминания о дедушке согревали, но стоило поднять взгляд на скалистый мыс, где надрывным призраком застыл маяк, как тепло улетучивалось.

В витрине единственного приличного магазина одежды «Элеганс» Анна увидела платье. Темно-синее, как море перед грозой, с умеренным декольте и мягкими складками, скрывающими лишнюю нервозность. Оно ни капли не было похоже на одни из тех деловых костюмов, практически рыцарских доспехов, в которых она привыкла сражаться за свою правду в институте, но и не кричало о доступности. Это был как раз тот самый образ, в котором приемлемее всего было бы пойти на встречу с представителем администрации, когда еще в принципе непонятно было, какие на самом деле планы у Льва на нее: искренне ли он хочет помочь или клеится, пользуясь своим служебным положением.

– Беру, – решительно сказала она продавщице, чувствуя, как внутри просыпается азарт. – Если бюрократию нельзя прошибить лбом, попробуем взять ее измором и… обаянием.

К семи вечера в кафе «Бриз» пахло жареной рыбой и дешевым парфюмом. Она так давно не посещала кафе или рестораны – Матвей в этом плане ее не баловал, – что на секунды почувствовала себя не в своей тарелке. Это вам далеко не то же самое, что добиваться своей правды в стенах института. Кафе было заполнено примерно наполовину – вечер только начинался, играла какая-то попса, но ненавязчиво так играла, шла фоном, призывая расслабиться и особо не заморачиваться насчет цен на блюда, указанных в меню. Столики в заведении были совсем небольшими, маленькими даже, она бы сказала, – складывалось ощущение, что руководство кафе нарочно выбрало подобный формат, присущий скорее дешевой забегаловке на автозаправке, чтобы в часы пик кафе было забито до предела.

Лев уже ждал ее за угловым столиком. Вид у него был совершенно вальяжный, было очевидно, что он в этом заведении частый гость, настолько частый, что уже чувствует тут себя как дома. На этот раз он сменил ветровку на пиджак сомнительного кроя, который, впрочем, сидел на нем все с той же лощеной уверенностью. Ишь ты, каков гусь!

– Анна! Вы выглядите… – Он сделал эффектную паузу, обводя ее взглядом сверху вниз. – …Как та самая жемчужина, которую я всю жизнь мечтал найти в нашей тихой заводи.

Анна оценила его комплимент, она и правда выглядела неплохо, синий цвет платья удивительно шел ее серым глазам, бледной коже и светлым, распущенным по плечам локонам. Однако она решила сразу брать быка за рога, чтобы не давать оппоненту – а именно так она сейчас и воспринимала Льва – ни малейшего повода заподозрить ее во флирте.

– Спасибо, Лев. Давайте сразу о деле. – Анна постаралась улыбнуться как можно мягче, пригубив принесенное вино. – Я вчера была у маяка… ну, рядом с ним. Вы ведь понимаете, что это не просто старая башня? Она может стать сердцем Ключевска. К маяку, судя по вашим словам и по словам… гм… Степана, регулярно стекаются туристы. И давайте уж по чесноку – Ключевск не самый притягательный город для отдыхающих. Но вы только представьте, как он может расцвести, если мы сделаем маяк научным центром, оборудуем в нем лаборатории для детей… Это же две целевые аудитории сразу – и взрослые туристы, и их дети! Просто прикиньте предварительно, каков будет масштаб финансовых вливаний в городскую казну.

– Конечно-конечно. – Лев накрыл ее ладонь своей. Его пальцы были сухими и слишком цепкими. – Наука – это прекрасно. Но такая женщина, как вы, не должна забивать свою прелестную головку скучными чертежами. Знаете, в этом платье ваши глаза… они просто гипнотизируют.

Да етитькин корень! Начина-а-ается… Анна деликатно высвободила руку, мельком огляделась, не заметил ли кто из посетителей этот фривольный жест ее спутника. Она прекрасно знала, как подобные жесты в провинции могут дать повод для сплетен. И вот ты еще глазом не успела моргнуть, а уже без тебя тебя женили. Но нет, казалось, на них никто не обращал внимания.

– Лев, я серьезно. Нам нужно разрешение на осмотр конструкций. Здание ветшает. Если мы затянем, восстанавливать будет нечего.

– О, поверьте, я знаю все о ветхих конструкциях. – Каменев масляно прищурился и придвинулся ближе, обдав ее запахом коньяка. – Но зачем нам спешить в это пыльное место? Там ведь даже дивана нет. А у меня дома отличная коллекция вин и… очень удобная обстановка для обсуждения любых глубоких вопросов. Понимаете, о чем я?

Он позволил себе сальную шуточку насчет «биологических экспериментов в неформальной обстановке», и Анна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Все ее утренние попытки найти в нем человека рассыпались в прах. Перед ней сидел скользкий тип, который наслаждался своей властью над ее мечтой. Но каким бы Соколом она была, если бы вот так запросто решила сдаться?

– Послушайте, Лев… – Анна нахмурилась, пытаясь подобрать ключ к этому амбарному замку, – как вас по батюшке?

– Александрович, – елейно откликнулся Лев, – но для вас – просто Лев, можно Лева.

– Лев, – она пошла на поводу, потому что понимала – борьба будет серьезной, – мне нужно попасть в архив маяка не просто потому, что мне так приспичило. Хотя и приспичило тоже, но важнее другое: в нем хранятся дневники моего дедушки, и они мне очень дороги. Понимаете, о чем я?

И вот тут Анне врать не пришлось. Не то чтобы ей часто приходилось врать – вовсе нет! – но порой ради благого дела она могла на это пойти, хотя чужую ложь не прощала ни под каким соусом. А дневники дедули и правда могли быть среди архивов маяка. По крайней мере, она очень на это надеялась, потому что дедушка точно вел дневниковые записи – она своими глазами видела! – но на похоронах его ей вовсе не до этого было, а после как-то и забылось, но вот сейчас, очень вовремя, вспомнилось.

– О-о! – воскликнул Лев. – Ну так, значит, у нас с вами, по сути, одна цель – разобрать маяк по косточкам и на его месте выстроить новую империю!

«Какого хрена он несет?! – Анна закипала не по-детски. – Какая, на хрен, империя? Или мы с ним разговариваем на разных языках, или он старается вывести меня из себя – вот только зачем ему это?»

– Лев, – осторожно уточнила она, – вы вообще о чем? О какой империи речь?

– О диванной, Анечка, ди-ван-ной. – Хохотнув, Лев залпом выпил свой коньяк и откинулся на стуле. – Раз уж вы мне открыли свою душу, то так и быть – я тоже раскрою свои карты. У нас давно уже созрел гениальный бизнес-план: раз уж этот маяк сто лет стоит никому не нужным, почему бы не использовать его не по назначению, а, скажем так, с целью развития туризма? Вы ведь тоже хотели открыть в нем научную лабораторию с этими же целями? Привлечение туристов, все дела. Мы вас слегка опередили, но цель-то одна. В итоге вы получите свои архивы, а город получит прибыль – в маяке откроют мотель. Поверьте, от ценителей эксклюзивного, оригинального отдыха отбоя не будет. Такие проекты уже существуют по всему миру, и они моментально себя окупают.

– Например?

– Например, в Новой Зеландии есть отель, устроенный в железнодорожном вагоне 1918 года. Как вам? Там же догадались переоборудовать под гостиницу внутреннее пространство патрульного самолета времен Второй мировой войны и корабля. Вы хоть примерно представляете, как такие объекты притягивают туристов? Особенно тех, кто повернут на истории.

– Я так понимаю, вы и без меня уже все решили. Мотель, значит… Превратить маяк в мотель! И кого же, интересно, этот объект, как вы выразились, будет притягивать в нетуристический сезон? – Анна покачала головой, уже зная примерный ответ.

– Ну как же! В нетуристический сезон мотель в маяке будет просто мотелем, как та же самая наша древняя «Волна». Будем чуть снижать цены, и вуаля – диваны в маяке окажутся даже притягательнее для влюбленных парочек, чем в старой «Волне», которая, уж будем честны, давно всем приелась. Ну и потом, близость моря, шум волн, крики чаек – романтика же, ну!

– А я-то тут при чем? – Анну уже откровенно подташнивало.

– Вот это мы с вами и обсудим в более приватной обстановке у меня дома, – убежденно заявил Лев.

Анна несколько мгновений молчала, но не потому, что прикидывала, принять ли предложение Льва, хотя со стороны – его стороны – все, скорее всего, именно так и выглядело, но нет: она просто мысленно раздела этого заурядного служителя бюрократии, поржала над его жалкими мужскими достоинствами, зачем-то мысленно схватила канцелярский нож, пригрозила отрезать его дохлую кочерыжку, швырнула ему банное полотенце, чтобы не позорился, и мысленно же плюнула в его наглую рожу.

– Значит, без дивана никак? – Голос Анны стал ледяным.

– Ну зачем вы так грубо, Анечка… – Лев попытался снова коснуться ее плеча. – Просто я привык, что за услуги принято благодарить.

Анна резко поднялась, едва не опрокинув бокал. Она понимала, что вот уж этой-то сцены точно никто из посетителей не пропустит – даже в мегаполисах народ падок до хлеба и зрелищ, что уж говорить об окраине, где подобное поведение расценивается окружающими как призыв немедленно делать далеко идущие выводы. Но в тот момент ей было плевать. Гнев, копившийся со вчерашнего дня, наконец нашел выход.

– Знаете что, Лев Каменев? Мой дед светил кораблям в такие штормы, которые вам и в кошмарах не снились. А вы… вы просто мелкий моллюск, который прирос к теплому креслу и думает, что он хозяин океана.

«Ого, какие эффектные метафоры я выдаю, когда на взводе, – похвалила она сама себя. – Хоть садись и пиши очередной пост. А вдруг он тоже станет виральным, и мне-то на этот раз ничего не будет, я уже уволена, куда уж дальше падать, а вот Льву Каменеву точно придется пожалеть обо всех его словах и действиях, вместе взятых. И кстати, что-то сомневаюсь, что он такое, как со мной, проделывает впервые. Больно уж дерзко себя ведет. Скорее всего, ему вечно подобное сходит с рук. Ну, Лев недоделанный, не на ту нарвался!»

– Анна, не делайте глупостей. – Лицо Льва мгновенно утратило обаяние, став жестким и неприятным. – Без моей подписи вы к этому маяку даже на пушечный выстрел не подойдете.

– Посмотрим, – отрезала она, подхватывая сумочку. – Но кофе в этом городе я буду пить в более достойной компании. Даже если это будет старый ворчливый сторож.

Она вышла из кафе, не оглядываясь. Холодный морской ветер ударил в лицо, мгновенно выдувая из головы запах «Бриза». На синем платье темнели капли морских брызг. Вечер был безнадежно испорчен, но, шагая к гостинице, Анна впервые за долгое время чувствовала себя не жертвой обстоятельств, а человеком, который готов к настоящей войне. «Скользкий, ну до чего же скользкий, – брезгливо думала она. – Даже не скользкий, а склизкий – во! Этакий Склизмен, чтоб ему мокрота поперек горла встала». Ее невольно передернуло, но она тут же усмехнулась: «Однако, какие мне в голову выраженьица начали приходить вместо привычной латыни. В биологии это называется mimicry[11] – подражание дружественной среде для достижения своих целей». И тут же в голову пришел новый план действий. Не то чтобы он был лучше предыдущего, но и не хуже уж точно.