3

Утро встретило Анну тяжелым, серым небом, которое, казалось, зацепилось за верхушку маяка и никак не могло прорваться. После вчерашнего фиаско со Львом в голове набатом стучала одна мысль: «Мосты сожжены, пора строить баррикады». Но баррикады не строятся на пустом месте – ей нужны были союзники и информация. Чтобы план сработал наверняка, она облачилась во вчерашнее платье, купленное ради встречи-свидания со Львом, но теперь, кажется, оно могло сослужить службу еще раз, коль уж вчера с таким треском провалило возложенную на него миссию.

В местной кулинарии, пахнущей ванилином и вчерашними беляшами, она купила самый большой медовик, украшенный подозрительно желтыми кремовыми розами. Кулинарию эту она помнила еще с детства – именно сюда она бегала за пирожным «картошка», обожаемым ею лакомством. Во взрослой жизни она так и не научилась его готовить, хотя и делала неоднократные попытки, но каждый раз что-то шло не так – то печенье она недостаточно измельчала и «картошка» получалась угловатой, ежистой, сухой; то не могла угадать с количеством какао – и на бледные пирожные было жалко смотреть, как на редких отдыхающих на пляже в самом начале лета, когда те словно из подвала выползали на свет божий, являя всем свою точно обескровленную кожу; то недокладывала масло – и пирожные буквально рассыпались в руках, хоть ложкой ешь. Она бы и сейчас купила «картошку» по старой памяти, но что-то цены на нее больно кусались, закрадывалось подозрение, что одним из ингредиентов было не абы что, а само золото.

А еще в памяти тут же всплыли бабушкины вкусняхи, название которых со временем напрочь выветрилось из головы: Тамара Ивановна кидала кусочки сладкого теста в кастрюлю с кипящим маслом, оно вздувалось, приобретая причудливую форму – ну ни дать ни взять гусеницы-вилохвосты перед окукливанием!

– Свежий? – Анна кивнула на торт и строго взглянула на продавщицу – толстую хамоватую тетку в накрахмаленном фартуке, один в один напомнившую ей повариху из школьной столовой.

– Утром привезли, – буркнула та. – Для своих или для заезжих?

– Для именинника, – отрезала Анна.

Дорога к маяку сегодня казалась короче. Ветер больше не пытался сбить ее с ног, а лишь подталкивал в спину, словно старый знакомый. И ее снова захлестнули детские воспоминания: так она гадала, когда была совсем девчонкой. Если ветер дует в спину – значит, решение было принято верно, значит, все сложится так, как ей и хотелось, и все у нее получится. Она считала тогда, что ветер – самый верный и преданный ее союзник, и, возможно, поэтому Анна так обожала непогоду: когда по радио передавали штормовое предупреждение, ничто не могло удержать ее дома взаперти – ни строгие родительские запреты, ни дедушкины угрозы больше не пускать ее на маяк. Она сумасбродно выбиралась через окно детской и упрямо разгуливала под ливнем и шквальным ветром, уворачиваясь от веток, падающих с деревьев, то и дело отирая мокрое лицо мокрой ладонью, размазывая по щекам пыль и песок, прилетевшие с ветром в лицо.

– Вот дурная! – кричали соседи, спрятавшиеся под козырьком магазина, эту семейку Козловых – из четвертого подъезда их пятиэтажного дома – в составе матери, отца и сына лет восьми шторм всегда настигал не в то время и не в том месте, а она лишь улыбалась в ответ и приветственно махала рукой.

– Анька, это ты, что ли, опять шторм вызвала? – посмеивался дедуля, принимая ее в сторожке и укутывая в плед. – Садись давай, неугомонная, грейся. И как тебя еще в море ни разу не унесло, – дивился, покачивая головой и наливая в кружку горячий чай.

У сторожки Анна остановилась, поправляя коробку с тортом. Из трубы вился тонкий сизый дымок – Степан топил печь, несмотря на позднюю весну. Она постучала. Дверь открылась не сразу. На пороге стоял Степан, все в той же выцветшей тельняшке под курткой. Увидев Анну, он нахмурился, и его кустистые брови сошлись у переносицы, как два встречных поезда.

– Опять вы? Я же сказал: без печати…

– У дяди Миши сегодня день рождения, – перебила она, выставляя торт перед собой, как щит. – А у меня – дефицит нормального общения и избыток сахара в организме. Пустите?

Степан замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на замешательство. Он бросил взгляд через плечо, в глубь комнаты, откуда доносилось нестройное кряхтение и запах крепкого чая, но отступил в тень, пропуская ее внутрь.

«Вот и хорошо, вот и ладненько. – Анна распрямила плечи, протискиваясь мимо Степана. – Основная преграда преодолена. Осталось всего ничего: добиться расположения этого замшелого лох-несского чудовища, а там уж глянем, что получится. Может, он и не чудовищем вовсе окажется, а «прекрасным прынцем». Но целоваться я с ним ради эксперимента не стану, уж увольте!» И в голове тут же отдалось эхом: «Уже уволили!»

Анна перешагнула порог и невольно замерла. Это была та самая комната, где она проводила летние вечера в детстве, но теперь она выглядела иначе. У деда здесь всегда царил уютный хаос: связки сушеной рыбы под потолком, старые карты, горы рыболовных снастей и несмолкающее радио.

Летние вечера в сторожке у маяка были лучшим временем на свете. Днем дед работал – проверял механизмы, чистил линзы, возился в машинном отделении, и Анне строго-настрого запрещалось ему мешать. Но когда солнце начинало клониться к закату, окрашивая небо и море в сотню оттенков розового, оранжевого и золотого, дед откладывал инструменты, снимал промасленные рукавицы и становился просто дедом.

– Ну что, малая, – говорил он, появляясь в дверях сторожки, от него пахло машинным маслом, соляркой и еще чем-то родным, невыразимо домашним, – пойдем встречать вечер?

Они выходили на маленькое крыльцо, и дед закуривал свою неизменную трубку или, на худой конец, папиросу, пуская дым в сторону моря – ветер всегда дул с берега, и дым уносило прочь. Анна садилась рядом на верхнюю ступеньку, обхватив колени руками, и смотрела, как горизонт медленно проглатывает солнце.

– Дедуль, а почему море шумит? – спрашивала она, как спрашивают дети, в сотый раз задавая один и тот же вопрос.

– Это оно с нами разговаривает, – отвечал дед, поправляя выцветшую кепку. – У него голос низкий, басовитый, потому что большое. А ты слушай внимательно, оно всегда правду говорит.

Анна слушала. В шуме прибоя ей слышались то шаги великана, то вздохи спящего зверя, то далекие голоса. Дед никогда не смеялся над ее фантазиями, только кивал серьезно, мол, да, и такое бывает.

Потом они возвращались в сторожку, и начинался самый главный ритуал – ужин. Дед включал радио – и приемник оживал с легким потрескиванием и гулом, настраиваясь на волну, ловя то музыку, то новости, то просто шум эфира. Радио должно было играть всегда, даже когда никто не слушал, – дед говорил, что оно создает присутствие жизни, отгоняет тоску и дурные мысли.

Пока радио бормотало, бубнило и напевало, дед колдовал у печки. Настоящей, чугунной, которая топилась дровами и давала жар, от которого даже в самый холодный вечер становилось тепло и уютно. Дед готовил уху. Не какую-нибудь, а настоящую, рыбацкую, из только что пойманной рыбы, с дымком, с крупно нарезанной картошкой и щедрым пучком укропа.

Анна помогала – чистила картошку, хотя получалось криво и толсто, резала лук, от которого щипало глаза, и дед каждый раз говорил одно и то же:

– Лук, он слезу вышибает, потому что душу очищает. Поплачешь над ним – и все плохое наружу выйдет. Полезно.

Она верила и плакала над луком старательно, представляя, как вместе со слезами из нее выходят все обиды, все школьные двойки и все ссоры с мамой. Когда уха была готова, они садились за стол – деревянный, исцарапанный ножом и залитый когда-то пролитым чаем. Дед разливал янтарный бульон по мискам, и Анна дула на ложку, обжигаясь, но не в силах ждать ни секунды. Рыба таяла во рту, картошка была рассыпчатой, а бульон – наваристым, до золотистой пленки на поверхности.

– Вкусно? – спрашивал дед, хитро прищуриваясь.

– Очень! – с набитым ртом отвечала Анна.

– Это потому, что с душой, – кивал дед. – Без души еда пустая. Только голод заморить. А с душой – она и тело кормит, и сердце греет.

Теперь все изменилось. Сторожка превратилась в келью. Никаких лишних вещей, идеальный, почти пугающий порядок. Даже занавески на окнах были какими-то… казенными. Но надо признать, комната все же была неожиданно уютной, хоть и по-мужски аскетичной. На стене – старый барометр, на столе – стопка пожелтевших газет и две эмалированные кружки. Дядя Миша сидел в углу, пытаясь распутать моток рыболовной лески. Увидев Анну и торт, он просиял так, что морщины на его лице превратились в глубокие солнечные лучи.

– Гляди-ка, Степка! Ученая пришла! – Старик попытался подняться, но Анна жестом его остановила.

– Сидите-сидите, именинник, – бодрясь, громко произнесла она и попыталась пошутить: – Разрешите вас отхэппибездить! – Но заметив, как брови у обоих мужчин поползли вверх, тут же поправилась: – С днем рождения, дядя Миша.

Анна разлила чай, и комната наполнилась ароматом меда и старого дерева. Они пили чай из разномастных кружек. Торт оказался на удивление вкусным, хоть и слишком сладким. Степан сидел чуть поодаль, держа кружку левой рукой. Правая, изуродованная и непослушная, неподвижно лежала на колене, прикрытая полой куртки. Анна старалась не смотреть на нее, но чувствовала, как это невидимое присутствие травмы задает тон всей комнате.

– Вы здесь постоянно живете? – спросила она, обращаясь к Степану, чтобы как-то разрядить обстановку. – У вас есть свое жилье в городе?

– Есть квартира, – буркнул Степан.

– Но тогда почему вы постоянно здесь? – позволила себе Анна небольшую бесцеремонность.

– Там… слишком тихо. Здесь море шумит, привычнее.

Анна удивилась, хоть и не подала виду. Почти слово в слово так же говорил и ее дедуленька, когда объяснял, почему он продал свою квартиру и окончательно переместился в сторожку. Анна искренне считала тогда, что он слегка привирал и такой нелепый переезд нужен был лишь для того, чтобы подлатать старый маяк новыми механизмами – а на что их купить, город-то средства не выделяет. Вот и положил ее дедуля свое имущество на алтарь общественных нужд. Но если подумать, то, может, и правда – ему просто нравилось жить в сторожке в непосредственной близости от моря и маяка, настолько он сроднился с этим местом, что словно бы врос в него, стал с ним единым целым.

– Ему там стены давят, дочка, – подал голос из угла дядя Миша. Он сидел в глубоком кресле, кутаясь в поношенный китель. – Степке простор нужен. Хотя какой теперь простор…

Дядя Миша, размягченный вниманием и сладким, вдруг разговорился.

– А ведь дед твой, Иван, тоже был тот еще бунтарь. – Старик прищурился, глядя на Анну. – Ты маленькая была, не помнишь, как он в восьмидесятых с райкомом бился. Те тоже хотели маяк «оптимизировать». Так Иван письма в Москву строчил, до министерства дошел! Говорил: «Маяк – это не керосин и не лампочка, это совесть берега, совесть города, наша общая совесть!» Один против всех стоял. Система его ломала, выговоры лепила, а он – как скала. Ты, я смотрю, вся в него пошла, такая же упрямая.

Дядя Миша замолчал, помешивая чай ложечкой. Его взгляд затуманился.

– Мой Антошка… он ведь тоже на твоего деда смотрел с открытым ртом. Матросом стал, мечтал на мостике стоять. А в ту ночь… – Старик судорожно вздохнул. – Шторм был такой, что берега не видать. Мотор заглох, их на камни потащило. Если бы маяк горел, они бы увидели, куда идти, увернулись бы. А маяк стоял темный, как гроб. Степка тогда…

– Хватит, Михалыч, – глухо перебил Степан, сжимая кружку.

– Да чего хватит? – Дядя Миша, не замечая предупреждения, обернулся к Анне. – Степан ведь тогда прыгнул в катер. Один! Никто из порта не рискнул, а он пошел. И почти достал их, уже руку протянул… Если бы не рука эта его проклятая! Дернуло трос, затянуло в лебедку… А катер без управления – на скалы. И все. И Антошка мой ушел, и Степану жизнь перекорежило. Был спасатель – стал инвалид со справкой.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Степан резко встал, стул с грохотом отлетел назад. Его лицо стало землистым, а правая рука, спрятанная под курткой, заметно дрогнула.

– Сказал же – хватит, – процедил он сквозь зубы. – Именинник, блин. Иди лучше дров принеси, нечего тут языком чесать.

Дядя Миша, осознав, что сболтнул лишнее, сконфуженно поднялся и, ворча под нос извинения, вышел на улицу, не забыв, однако, прихватить с собой кусок торта. Степан стоял к Анне спиной, тяжело дыша.

– Простите его, – тихо сказала Анна. – Он не хотел…

– Все они хотят, – отрезал Степан, не оборачиваясь. – Хотят, чтобы я помнил. Как будто я могу забыть.

– Я тоже много чего хотела бы забыть, – призналась Анна. – Наверное, это у всех людей так. Но жизнь такова, какова есть. Как там в песне поется: «Нам невозможно повернуть назад…»

– Жизнь, – коротко прервал ее Степан.

– Да-да, вот именно, жизнь! – Анна воодушевилась: она наконец поймала волну Степана, он ее слышит, он ее слушает, он ее готов услышать, черт возьми! – Жизнь – это чрезвычайно сложная штука, не мне вам это говорить, она ломает, она переворачивает все с ног на голову, но если постоянно оглядываться на свои провалы, то так и с места можно не сдвинуться! Да даже если и оглядываться, ну вот честно, – что мы можем там, в прошлом, изменить? Решительно ничего! Поэтому – ну ведь гениально же! – «Нам невозможно повернуть назад!»

– Жизнь, – настойчиво повторил Степан.

«Похоже, он настолько увяз в этих своих воспоминаниях, что слегка умом тронулся, – озарило Анну. – Вообще, если так подумать, это очень даже логично: живет мужик на отшибе, общается в лучшем случае со стареньким алкашом – ну ладно, не совсем алкашом, но все же, – может, еще и с чайками общается, как некоторые вот с цветами своими горшочными беседы ведут заумные. Зациклился на этой своей травме – и с катушек слетел».

– Что «жизнь»? – осторожно уточнила она.

– В песне поется: «Жизнь невозможно повернуть назад», если мы, конечно, об одной и той же песне.

«Бо-о-ожечки, а ведь точно, – пронеслось в голове у Анны. – Это не он идиот, это я идиотка. Еще бы вспомнить, кто это поет и где я это слышала. Не иначе как по радио у дедушки, потому сейчас и нахлынуло. Не вовремя нахлынуло, но что теперь уже».

– Теперь уже и не знаю, – примирительно улыбнулась Анна. – Я не меломан, так, что-то в голову пришло из старого-забытого.

– Ну что там в верхах? – в сторожку в обнимку с дровами зашел дядя Миша.

Анна обернулась на его голос и прыснула:

– Усы! Дядь Миша, у вас усы!

– У меня уже сорок лет усы, – нахмурился дядя Миша. – И что? Ученая, а усов раньше не видала?

Теперь уже расхохотался Степан:

– Михалыч, ты торт целиком, что ли, в рот запихнул? Все усы в креме!

Анна впервые услышала, как смеется Степан. И это было как откровение: вот есть такие люди, у которых смех настолько заливистый, что, слыша его, тоже хочется смеяться, даже если не слышал шутку. Таким был и смех у Степана – заливистый, мальчишеский, озорной. «Так, стоп! А с чего я вдруг решила, что он старый? Если дядь Миша был другом моего деда, то, получается, Степан мой ровесник. Но дядь Миша выглядит намного моложе моего дедули, а это выходит, что… что Степан намного моложе меня!» – от таких мыслей Анне слегка поплохело.

– А-а! – Дядя Миша бросил дрова в угол, снова сел в свое кресло, рукавом вытирая усы от крема, и вернул интересующую его тему разговора. – Видел тебя вчера в кафе с Каменевым, через окно с улицы вашу встречу наблюдал, – обратился он к Анне. – Сладкий парень, да?

Анна поморщилась, как от зубной боли.

– Скорее, приторный. И со скрытой гнильцой. Вчерашний ужин закончился тем, что меня фактически выставили за дверь, пообещав, что к маяку я больше не подойду.

Степан впервые за все время поднял на нее взгляд. Тяжелый, внимательный.

– Лев – человек опасный не потому, что умный, а потому, что жадный, – медленно произнес он. – Он уже полгода как «консервирует» маяк в документах. Говорит, здание аварийное. А сам, поди, уже присмотрел, кому землю под коттеджи сдать. Тут вид на залив – миллион долларов.

– Значит, дело не в безопасности? – Анна подалась вперед.

– Какая безопасность, дочка? – вздохнул дядя Миша. – Маяк этот еще сто лет простоит, дед твой его на совесть выхаживал. Каменев специально проверки затягивает. Ждет, когда какая-нибудь комиссия из области приедет и подмахнет акт о сносе. Мол, восстанавливать дороже, чем новый бакен поставить.

– Но это же история! Это символ города! – Анна почувствовала, как внутри закипает профессиональная ярость.

– Для них это непрофильный актив, – глухо сказал Степан. Он встал и подошел к окну, глядя на море. – Они не понимают, что маяк – это не просто кирпичи. Это… это надежда для тех, кто в море. Даже если он не горит, он должен стоять. Как память о том, что нас ждут.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов. Анна смотрела на широкую спину Степана и понимала: этот человек защищает маяк не потому, что это его работа. Он защищает свою последнюю связь с миром, где он был героем, а не одичавшим сторожем.

– Я не отступлюсь, – тихо, но твердо сказала она. – Если Лев хочет бюрократической войны, он ее получит. Но мне нужно знать, что происходит внутри администрации. Есть там хоть кто-то, кто не подпевает Каменеву?

Дядя Миша и Степан переглянулись.

– Есть там одна девчонка, в архиве сидит, – подал голос старик. – Внучка моей соседки. Она шепнула, что на следующей неделе комиссию ждут. Хотят по-тихому все решить.

Анна кашлянула, это был шанс, но какой-то слегка шаткий, хотелось бы действовать наверняка.

– Дядя Миша, а как девушка из архива в администрации может помочь? Она же, скорее всего, просто мелкая пешка. Что она может против Льва?

Степан медленно повернулся. Гнев в его глазах сменился горькой усмешкой.

– Пешка, говоришь? Эту «пешку» зовут Валя. И она не просто сотрудник архива. Она бывшая пассия нашего Льва Александровича.

Анна приподняла бровь. На войне все средства хороши, а уж на нечестной, бюрократической – тем более. Да если бы у нее в свое время были такие связи, разве ж бы она позволила собой помыкать, как было, например, во время защиты ее собственной диссертации! Тогда один из членов ученого совета, старый ретроград, потребовал в последний момент бумажные оригиналы всех зарубежных статей, на которые она ссылалась, с нотариально заверенным переводом. В век цифровых библиотек и цифровых идентификаторов объекта. Месяц унизительного беганья по переводческим конторам и архивам, просто потому, что у кого-то в голове застрял образ науки как монастырской библиотеки. Матвей тогда рвал и метал: «Он не науку проверяет, он проверяет, насколько ты готова прыгать по его дурацкой команде!»

– Вот как? – задумчиво проговорила она. – Это меняет дело. Обиженная женщина – страшная сила.

– Обиженная – не то слово. – Степан присел обратно за стол, его голос стал суше. – Лев ее бросил, когда начал метить в кресло зама. Сказал, что она тянет его вниз и не соответствует его новому статусу. А Валя… она ведь не просто бумажки перекладывает. Она через свои руки все его распоряжения пропускала. Знает, где он подписи подделывал, какие откаты по тендерам на ремонт набережной проходили. У нее на него такой компромат, что, если его вскрыть, Лев не просто из администрации вылетит – он на нары может присесть.

– И почему она до сих пор молчала? – спросила Анна, чувствуя, как в сердце загорается азарт биолога, почуявшего редкий экземпляр.

– Боится. Лев ей пригрозил, что, если она дернется, он ее по статье уволит и в городе житья не даст. У нее мать больная, рисковать не может. Но если подойти к ней правильно… если она поймет, что не одна, – она может выдать документы по маяку. Те самые, которые Лев ото всех прячет.

Анна посмотрела на Степана. Его суровость больше не пугала ее – под ней она наконец увидела человека, который, несмотря на свои раны, все еще пытался бороться. «Во-о-от! Вот что бывает, когда с человека спадает броня и суровый морж превращается… пре-вра-ща-ет-ся…» – и тут она застряла в своих размышлениях, потому что ну не в боевого морского котика же, в самом деле, превратился вдруг в ее глазах Степан.

– Хорошо, – кивнула она. – Я попробую с ней поговорить. Степан, мне все равно нужно попасть внутрь. Не для туризма – тут, я надеюсь, мы все между нами расставили по полочкам. Мне нужно зафиксировать состояние линзы и механизмов. Если я докажу, что они в рабочем состоянии, акт комиссии о сносе превратится в обычную филькину грамоту.

Степан молчал долго. Он смотрел на свои непослушные пальцы, потом на Анну. В его взгляде больше не было враждебности – только усталость и крошечная, едва заметная искра интереса.

– Приходи завтра в пять утра, – наконец сказал он. – Пока туман и в администрации все спят. Посмотрим, на что способна твоя наука.

Анна кивнула. Они на всякий случай обменялись номерами телефонов, и она вышла из сторожки. Обернувшись, Анна увидела, как дядя Миша довольно доедал вторую розу с торта, а Степан так и остался стоять у окна, глядя в бесконечное морское пространство под гул старого маяка, который, казалось, одобрительно рокотал где-то в вышине. Анна поняла: ее расшатанное состояние окончательно сменилось боевым настроением. Теперь у нее был не только план, но и союзник со сломанной судьбой и их общей болью. А в голове пульсировала информация: Валя, архив, компромат. Это было похоже на дешевый шпионский детектив, но в условиях Ключевска, где время застыло в янтарной смоле бюрократии, такие методы казались единственно верными.

«Если я добуду эти бумаги, Лев сам принесет мне разрешение на блюдечке», – подбадривала она себя, решительно шагая к центру города. Платье, купленное вчера, теперь казалось ей боевым облачением, хотя после прогулки подол слегка припылился.

Дорога обратно в город пролетела незаметно – гнев, как известно, лучший катализатор для ходьбы. В голове у Анны пульсировала одна и та же мысль: «Ну, Лев Каменев, морской лев недоделанный, сейчас мы посмотрим, на каком диване ты будешь обсуждать свои откаты». Образ Степана, его изуродованной руки и тихой боли дяди Миши жег сердце сильнее, чем любая несправедливость в НИИ.

Администрация встретила ее запахом хлорки, столовских котлет и старого линолеума, здесь витал дух незыблемой уверенности сотрудников в собственной важности. За высоким барьером ресепшена сидела женщина с такой высокой прической, будто она пыталась поймать ею сигналы из космоса, и с таким выражением лица, будто она лично охраняла вход в Элизиум, а не в отдел по развитию Ключевска.

– Мне нужна Валентина из архива, – как можно непринужденнее произнесла Анна, опершись на стойку.

Женщина с прической медленно перевела на нее взгляд, не прекращая жевать жвачку. «Чьерт побьери», – подумала Анна, в очередной раз ловя себя то ли на дежавю, то ли на попадании в петлю времени, то ли вообще на том, что она участница эксперимента или реалити-шоу типа «За стеклом» или «Дом-2».

– Какая именно? У нас их две. Валя-большая и Валя-маленькая.

Анна замялась. «Бывшая пассия Льва…» – пронеслось в голове. Льву около сорока пяти, а может, и тридцати пяти – черт его разберет с этим его лощеным видом. Маленькая Валя, скорее всего, вчерашняя студентка, вряд ли она могла быть той самой хранительницей тайн из прошлой жизни.

– Та, что постарше, – уверенно кивнула Анна.

– Счас вызову, – буркнула администратор и нажала кнопку селектора. – Валя, к тебе тут… по личному.

Через пять минут со стороны коридора, из боковой двери, ведущей в недра бюрократического лабиринта, послышался уверенный стук каблуков. К стойке вышла дама лет сорока пяти, воплощавшая собой все представление провинции о роскоши: ярко-рыжие волосы, леопардовый шарфик и ногти такой длины, что ими можно было вскрывать консервные банки без открывашки. На ней был жакет такого ядреного фуксиевого цвета, что у Анны запестрело в глазах. На голове возвышалось сложное сооружение из начеса и лака, а количество золотых колец на пальцах могло бы обеспечить безбедную старость небольшому рыбацкому поселку. Она окинула Анну оценивающим, почти брезгливым взглядом.

– Ну? – Валя-большая сложила руки на груди. – Слушаю вас.

Анна подошла ближе, стараясь понизить голос до заговорщического шепота.

– Валентина, здравствуйте. Меня зовут Анна. Я от… общего знакомого. Я тут по поводу маяка и… Льва Каменева.

Дама в фуксии замерла, ее нарисованные брови взметнулись к начесу.

– И что же наш Лев Александрович? Опять обещал набережную переименовать в честь очередной пассии?

– Нет-нет. – Анна подалась еще ближе, чувствуя густой аромат каких-то не слишком дорогих духов с приторной примесью ноток ванили и жасмина. – Я знаю, что у вас есть… определенные документы. Которые могли бы пролить свет на его, скажем так, не совсем законные распоряжения по поводу сноса маяка. Степан сказал, что вы понимаете, о чем речь.

Валя-большая вдруг замерла, а потом на ее лице расплылась странная, пугающая улыбка.

– Документы, значит? Степан, говорите? Ох уж эти мужчины, вечно они все усложняют. И что же вы хотите с этими документами делать, милочка? Шантажировать его? Или, может, прийти к нему домой и устроить сцену ревности?

– Я хочу спасти маяк! – Анна начала терять терпение. – Я знаю, как он с вами поступил. Это подло. И у нас есть шанс…

В этот момент Валя-большая не выдержала и громко, на весь вестибюль, расхохоталась.

– Ой, не могу! Слышь, Люда! – крикнула она женщине на ресепшене. – Очередная спасительница пришла! Про подлость мне затирает!

Анна похолодела.

– В каком смысле – очередная?

– В прямом, деточка! – Валя вытерла выступившую слезу, размазывая тушь. – Я вообще-то в архиве ЗАГСа работаю, а не в строительном. И со Львом у меня только одна общая черта – мы оба ненавидим запах дешевого медовика, которым от тебя сейчас несет за версту. Ты вообще о ком, дуреха? О Вальке-мелкой из соседнего отдела? Так она с ним в десны целовалась, пока он ее не вышвырнул, но я-то тут при чем?

Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Логика дала сбой. «Большая» не значило «бывшая».

– Но мне сказали… – Анна почувствовала, как краска заливает лицо. – Мне сказали, что у вас есть счета к нему.

– Счета у меня в банке, милочка! – Фальшивая Валя буквально упивалась ситуацией. – А со Львом Александровичем у нас прекрасные рабочие отношения. Он ценит профессионалов, а не… городских сумасшедших.

И тут сверху, со стороны парадной лестницы, раздался знакомый бархатистый голос:

– Валентина Петровна, что за шум, а драки нет?

Сердце Анны пропустило удар. По лестнице, сияя безупречной улыбкой и свежевыглаженной сорочкой, спускался Лев. Он уже заметил их и теперь целенаправленно шел к стойке.

– О, Анна! – Его глаза блеснули торжеством. – Решили не ждать вечера? Неужели мои аргументы оказались настолько убедительны?

Анна поняла, что если она сейчас же не исчезнет, то провалит все дело. Объясняться с ним здесь, на глазах у гогочущей «Вали-большой», было выше ее сил.

– Я… я ошиблась дверью, – выдавила она, пятясь к выходу.

– Куда же вы? Мы ведь еще не обсудили… – Лев протянул руку, но Анна уже рванула тяжелую дубовую дверь.

Следом за ней, как пушечный выстрел, долетел издевательский голос рыжей архивариусши:

– Да ладно тебе, Лева! Не пугай девчонку! Это поклонница твоя очередная, все о тебе выспрашивала, все секреты твои вызнать хотела! Иди догоняй, пока не остыла!

Анна выскочила на крыльцо, чувствуя, как щеки горят от унижения. Ветер с залива хлестнул по лицу, принося запах соли и водорослей. Глупая, какая же она глупая! В Ключевске нельзя играть в шпионов, здесь все всё знают, но по-своему, через кривые зеркала сплетен.

«Ничего, – думала она, почти бегом удаляясь от здания администрации, с раздражением чувствуя, как путается в ногах подол платья. – Завтра в пять утра сгоняю на маяк, пока никто не видит, пока весь город спит своим беспечным, бездонным сном. И ведь надо же, какие – ну ничего их не колышет, кроме собственного благополучия и блюдения ключевых основ их нерасторопной жизни. Им вообще неважно, как на самом деле обстоят дела, такой зашоренности можно даже позавидовать в какой-то мере. Ну ничего, завтра со Степаном растребушим это осиное гнездо. Лишь бы механизмы на маяке были в целости и сохранности». А вот в последнем она не особо и сомневалась, зная, насколько щепетильно ее дед следил за вверенным объектом – куда как щепетильнее, чем за собственным здоровьем.