4

Будильник пропел в четыре утра, когда город еще спал, придавленный тяжелым одеялом тумана. После вчерашнего позора в администрации Анна почти не спала – перед глазами то и дело всплывала торжествующая физиономия Льва и леопардовый шарф «фальшивой» Вали. Самое нелепое, что она при этом чувствовала себя виноватой, ведь со стороны Вали-большой ее приход и правда, должно быть, выглядел как желание разузнать о Льве Каменеве побольше под соусом спасения маяка.

А это значит, что она дала ему ложную надежду и в самое ближайшее время может быть снова атакована его неуемными казановскими нападками.

Растудыть его тудыть!

Анна оделась быстро, натянув непромокаемую куртку и высокие ботинки. В деле она их еще не проверяла, они были куплены специально для экспедиции в Белое море, которая, к сожалению, не состоялась. Ну то есть она не проверяла эту свою спецодежду на непромокаемость и практичность, но не выбрасывать же ее теперь за ненадобностью! Да и так шансы, что ее кто-то из городских распознает на рассвете, близятся к нулю, а если еще и капюшон на голову натянуть…

Ночной шторм, бушевавший за окном, стих, оставив после себя лишь глухой рокот прибоя и запах озона. Она прекрасно помнила такие послештормия – после них люди еще не сразу выходили на улицу, точно опасность вроде как миновала, но не лучше ли перестраховаться? – и это если шторм прошелся днем, а уж про утро раннее можно и вовсе не опасаться. Чудесное время, поистине чудесное. В четыре-пять утра всегда вставала ее бабушка, оправдываясь тем, что ей не спалось, потому что она переняла эту привычку от своей бабушки – получается, Аниной прапрабабушки, а та вынуждена была вставать рано, потому что жила в своем доме в поселке, держала скотину, а скотина ждать не будет, пока ее хозяева как следуют выспятся, корову нужно подкормить сеном, чтобы обогатить рацион клетчаткой, потом проводить на пастбище, потом разобраться с кормежкой свиней и уборкой в свинарнике, между этими делами накормить сторожевого пса Абрека – породистую немецкую овчарку, отданную ей щенком в обмен на двоих поросят.

Анна часто вспоминала эти рассказы своей бабушки, Тамары Ивановны, и, когда слушала их в детстве, часто жалела, что у ее дедушки и бабушки нет такого хозяйства. Уж она бы им помогала, она бы и коров научилась доить, и свиней кормить. С другой стороны, не у каждой девчонки дедуля был смотрителем маяка – а это тоже кое-что да значит!

Уже потом, оглядываясь с высоты прожитых лет, она складывала дважды два и понимала, что, скорее всего, ее страсть к изучению жителей морей и океанов выросла из этих вот двух составляющих – прапрабабушкиного ухода за скотиной и дедулиной тяги к морю.

Все логично, генетика, как всегда, рулит и затыкает за пояс любую социализацию!

Путь к маяку лежал через береговую линию. Море сегодня было пепельно-серым, выплевывающим на песок обрывки бурых водорослей и мусор. Анна шла быстро, глядя под ноги, пока ее внимание не привлекло странное светлое пятно у самой кромки воды, рядом со старыми волнорезами. Сначала она подумала – кусок пластика или обломок катера. Но пятно шевельнулось. Анна подбежала ближе. На мокром песке, тяжело и редко вздымая бока, лежал дельфин. Не обычная афалина, которых иногда видели в заливе, а небольшое животное с характерным тупым рылом и темной спиной.

– Боже мой… – прошептала она, падая на колени прямо в ледяную пену. – Морская свинья. Черноморский подвид.

Это была ее тема. Та самая колония, за которую она билась в институте, те самые существа, которых она знала по атласам и редким выездам. Морская свинья была жива, но ее глаз – глубокий, черный, полный первобытного ужаса – смотрел на нее с обреченностью. Она вскочила и, не чувствуя ног, бросилась к сторожке.

– Степан! Степан, скорее! – Она колотила в дверь, пока та не распахнулась.

Степан выскочил на порог, на ходу вдевая здоровую руку в рукав куртки. Его лицо было бледным, в глазах еще метались остатки тяжелого сна.

– Что? Опять Лев? – спросонья буркнул он и зачем-то прихватил из угла короткий багор. – Он вас обидел? Приставал к вам?

– Да при чем тут Лев в пять часов утра, о чем вы, господи?! Там дельфин! На берегу! Живой! Помогите мне!

Степан не спрашивал дважды. Они добежали до волнорезов за считаные минуты, но Анна успела протараторить важнейшую для нее информацию:

– Это не совсем дельфин, скорее его родственник, их раньше причисляли к семейству дельфиновых, а теперь уже точно известно, что они относятся к семейству парвотряда зубатых китов. В данном случае – это черноморские морские свиньи, или азовки, исчезающий вид! Вы понимаете, что это значит?!

– Угу, – буркнул на ходу Степан, особо не пытаясь вникнуть, но соображая, что речь идет о каком-то редком животном, которое крайне необходимо спасти.

– Они обитают преимущественно на мелководье. Понятно теперь, почему его выбросило на берег во время шторма?

– Угу, – буркнул Степан.

Увидев животное, он выругался и сразу бросился к воде.

– Сейчас, – прохрипел он, хватаясь за скользкий бок морской свиньи. – Сейчас мы его обратно… Раз-два, толкай!

– Нет! Стойте! – Анна буквально вцепилась в его плечо, оттаскивая назад. – Нельзя! Степан, нельзя его сразу в море!

– Ты что, сдурела, ученая? – Он обернулся к ней, и в рассветных сумерках его лицо казалось высеченным из камня. – Он задохнется! Его надо вытолкнуть на глубину, пока волна есть!

– У него шок! – кричала Анна, перекрывая шум прибоя. – Под собственным весом на суше у него сдавливаются внутренние органы. Если вы сейчас его швырнете в холодную воду, у него просто остановится сердце! Ему нужно прийти в себя, нужно охладить его кожу, но не топить! Посмотрите на него, он даже плавником не шевелит!

Степан замер. Он посмотрел на животное, потом на свою изуродованную руку, которая бесполезно висела вдоль тела. Паника – та самая, что накрыла его год назад в шторм, – снова поднялась к горлу. Он не знал, что делать с этим живым, страдающим существом. Смерть была ему понятнее, чем такое спасение.

– Он не жилец, – вдруг глухо сказал Степан, поднимая с песка багор, который сперва бросил, пытаясь вытолкать дельфина-свинью обратно в море. – Посмотри на него. Глаза уже мутные. Лучше сейчас… один удар, чтобы не мучился. Это милосерднее, Анна. Море не прощает слабости.

Анна похолодела. Она видела, что он не шутит, – для него, привыкшего к суровым законам побережья, быстрая смерть была лучше долгой агонии. Она сделала шаг вперед и буквально накрыла животное собой, прижавшись грудью к его влажной, пахнущей рыбой коже.

– Только через мой труп, – выдохнула она, глядя Степану прямо в глаза. – Вы не понимаете. Это не просто рыба и даже не дельфин. Это мой шанс. И его шанс. Я знаю их! Я годами изучала их физиологию! Если мы перенесем его к старой пристани, в закрытую купель, где нет волны… я смогу его стабилизировать.

Степан стоял над ней, высокий, темный, с багром в руке. Секунды тянулись как вечность. Дождь начал накрапывать снова, смешиваясь с морской солью на их лицах.

Наконец он медленно опустил багор.

– Фанатичка, – пробормотал он, но в этом слове больше не было презрения. В нем было странное, горькое уважение. Так смотрят на тех, кто готов идти до конца ради безнадежного дела. – Ладно. Носилки в сарае. Ищи брезент, а я попробую подогнать старую тележку.

Следующий час превратился в сплошной кошмар из физического напряжения и адреналина. Они действовали молча, как слаженная команда. Степан, несмотря на свою руку, проявлял удивительную силу и ловкость, работая плечом и здоровой ладонью. Они уложили азовку на влажный брезент, стараясь не повредить дыхало.

Когда они наконец дотащили тележку до старой пристани – полуразрушенного бетонного бассейна, который когда-то служил для ремонта мелких судов, – солнце уже слегка пробивалось сквозь тучи. Они осторожно спустили животное в воду. Азовка качнулась, заваливаясь на бок, но Анна, зашедшая по пояс в ледяную воду, подхватила ее, удерживая в ровном положении.

– Держись, маленький, – шептала она. – Только держись.

Степан стоял на краю бетонного парапета, тяжело дыша. Он смотрел на Анну – мокрую, перепачканную в песке и иле, с растрепанными волосами, но с глазами, в которых горел такой яростный огонь, что ему стало не по себе. В этот момент «городская фифа» исчезла навсегда. Перед ним была женщина, которая точно так же, как он когда-то, бросила вызов самой смерти.

И ведь как бросилась защищать этого дельфина! Практически грудью на амбразуру. Сразу видно, смелости не занимать!

От чувства какой-то непонятной близости их характеров – кто бы мог подумать! – дыхание перехватывало, и все внутри бродило-переворачивалось, как будто она только что сдала сложный экзамен, а он был гордым за ее учебу преподавателем, который только сейчас наконец разглядел в ней ребенка-индиго.

– Значит, морской биолог, говоришь? – негромко спросил он, когда она наконец вышла на берег, оставив азовку в спокойной воде.

– Да. – Анна стучала зубами от холода, но улыбалась. – И кажется, я только что поняла, зачем на самом деле вернулась в Ключевск.

Степан молча кивнул и впервые за все время протянул ей свою левую, здоровую руку, чтобы помочь выбраться на парапет. Контакт был коротким, но в этом рукопожатии было больше правды, чем во всех разговорах со Львом Каменевым.

Сильная рука, крепкая, и не скажешь, что женская. Чем они там в свободное от работы время занимаются, эти биологи? Мешки с цементом ворочают?

– Живо в дом. – Степан едва ли не силой подтолкнул ее к двери сторожки. – Зубами такую чечетку отбиваешь, что маяк скоро зашатается.

Анна не спорила. Холод пробрался под кожу, превращая кровь в ледяную крошку. Внутри сторожки было натоплено; густой жар от печи ударил в лицо, вызывая головокружение. Она опустилась на старый диван, обивка которого пахла пылью и махоркой, и почувствовала, как веки наливаются свинцом. Адреналин, державший ее на плаву у волнорезов, испарился, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

– Снимай все, – скомандовал Степан, рыща в недрах старого платяного шкафа. – Заболеешь – кто за дельфином, то есть за азовкой – или как его там – смотреть будет? Я в твоей биологии как свинья в апельсинах.

Еще не хватало ее выхаживать тут во время болезни. Потому что кто ее еще будет выхаживать? Вряд ли после смерти Ивана Степаныча у нее тут какие-то родственники остались. Стало быть, придется ему. А он умеет? А он не умеет. Понятно, что научиться – дело нехитрое, но на это тоже время нужно. И чтобы разбудить в себе эту необходимость, тягу присматривать за чужим больным человеком – силы душевные нужны. А есть ли они у него? Вряд ли…

Анна что-то пробормотала в ответ, но слова завязли в вате. Тело сдалось под напором бессонницы, недоедания и стресса. Она привалилась к спинке дивана, чувствуя, как мокрая ткань куртки постепенно становится невыносимо тяжелой.

«И все-таки она промокает», – прошептала она, в этот момент ощущая себя Галилеем. Перед глазами плыли серые круги, и великий ученый зачем-то копался в шкафу, стоя к ней спиной и что-то нечленораздельно бурча себе под нос, в полутемной каморке, чью тишину нарушало лишь мерное тиканье часов, отчего Анну еще больше клонило в сон.

Степан выудил из шкафа старую фланелевую рубашку и тяжелый свитер грубой вязки.

– Вот, это дедово еще… На, переодевайся. – Он обернулся и замер.

Анна спала. Ее голова неестественно склонилась набок, губы посинели, а по лицу все еще стекали капли морской воды. Она выглядела не как волевой ученый, а как изломанная кукла, которую море по ошибке выплюнуло на берег вместе с дельфином. То есть с морской свиньей. То есть с азовкой.

Ну все! Точно заболеет! Как пить дать заболеет!

Степан чертыхнулся. Он знал, что такое переохлаждение. Если она проспит в этом ледяном коконе до утра, воспаление легких будет самым мягким приговором. Ну и кого теперь тут на самом деле надо спасать? Он подошел ближе, неуклюже, стараясь не задеть ее своей нерабочей рукой.

– Слышь, ученая… – Он осторожно коснулся ее плеча. – Анна.

Она не проснулась, лишь жалобно всхлипнула во сне. Степан, тяжело вздохнув, начал расстегивать пуговицы на ее куртке. Его левая рука действовала уверенно, правая лишь помогала, придерживая ткань. Когда он осторожно стягивал с нее промокший насквозь свитер, Анна зашевелилась, и сознание ее окончательно провалилось в спасительную, теплую бездну галлюцинации.

Ей почудилось, что она снова в той самой квартире на набережной – в их с Матвеем крепости, точнее, в крепости Матвея. Там всегда пахло дорогим зерновым кофе, старыми переплетами книг и тем особым мужским парфюмом с нотками сандала, который Матвей выбирал годами. В той квартире были огромные окна в пол, сквозь которые закатное солнце заливало паркет медовым светом. Ей было там так хорошо, так спокойно… Матвей умел создавать иллюзию абсолютной безопасности, окутывая ее заботой, как мягким кашемировым пледом. Но это все было до того, как он вонзил нож ей в спину.

Да и точно ли он это был – это еще надо доказать, а ведь никаких доказательств у Анны не было, кроме того, что Матвей вдруг стал все реже попадаться ей на глаза, что было довольно затруднительно в стенах института, а при встречах вел себя отстраненно. Но Анна полагала, что между ними просто утихла страсть, а потом еще и она подкинула дров в огонь, опубликовав свой нашумевший пост в личном блоге – из-за ярости на бюрократическую волокиту и злости на Матвея, что он внезапно решил прекратить их личные отношения, но не прекратил их по-человечески, а по-тихому слился. Ну и в чем был виноват Матвей? В том, что ее разлюбил? А может, и не разлюбил, а просто у него был такой вот период, когда ему надо было подумать, – она ведь ничего толком и не выяснила, просто свалила после увольнения в закат – точнее, в Ключевск. Но разве им не было хорошо вместе? Разве не проводили они пять лет подряд в одной постели – пусть и всего лишь раз в неделю! – но разве Матвей не был той самой искрой, которая разжигала пламя, тщательно спрятанное у нее внутри под маской уравновешенного и апатичного деятеля науки?

В этом горячечном полусне Анна почувствовала тепло – оно исходило от человека, стоящего рядом. Она ощутила прикосновение рук и, не открывая глаз, вытянула свои, влажные и горячие. Ладонь скользила по жесткой ткани тельняшки, выше, к шее, зарываясь пальцами в короткие, колючие волосы.

– Матвей… – едва слышно прошептала она, и это имя ударило Степана под дых сильнее, чем любая волна во время шторма в ледяной воде.

Он замер, его дыхание сбилось. Он видел, как она тянется к нему, как ее лицо, очищенное сном от маски сарказма, светится нежностью, предназначенной не ему. Он знал, что должен отстраниться. Он должен был накрыть ее одеялом и уйти на мостик маяка, к холодному ветру. Но его собственное одиночество, запертое за семью замками в этой каменной башне, вдруг рванулось наружу, сметая все доводы рассудка. Год без человеческого тепла, год в роли одичавшего сторожа сделал свое дело.

Анна притянула его к себе, и Степан не выдержал. Он опустился на край дивана, и его губы, обветренные и соленые, встретили ее – горячие, пахнущие медом и морем.

Это не было похоже на выверенные, эстетичные ласки Матвея в той безупречно красивой квартире. Здесь все было пропитано отчаянием и первобытной силой. Когда его рука, грубая и мозолистая, коснулась ее кожи, Анна вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, она искала этой шероховатости, этой тяжести. Степан целовал ее так, словно пытался выпить саму жизнь, а его здоровая рука уверенно исследовала изгибы ее тела, лишенного теперь мокрой одежды.

В полумраке сторожки, под размеренный треск дров, их движения стали синхронными, яростными. Для Анны это был призрачный реванш за боль прошлого – она наконец-то получала ту страсть и ту защиту, которой ей так не хватало, пусть и от призрака. Она впивалась ногтями в его плечи, выгибаясь навстречу, когда он входил в нее – резко, глубоко, выбивая из легких остатки холодного воздуха.

Степан же впервые за долгое время чувствовал себя не инвалидом, не обломком крушения, а мужчиной. Жар ее тела, ее прерывистые вздохи и то, как отчаянно она цеплялась за него, давало ему иллюзию того, что он снова может кого-то спасти. Пусть на одну ночь, пусть ценой обмана, но он был живым.

Когда все закончилось, в каморке воцарилась тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь гулом ветра за стенами да тиканьем часов внутри. Степан осторожно натянул на Анну свою рубашку и укрыл ее одеялом. Он смотрел на нее долго, понимая, что завтра эта магия рассыплется, как песочный замок под приливом, что завтра неловкость накроет их обоих с головой и, возможно, оба они будут жалеть о произошедшем – хотя не факт, не факт, ведь не может же быть так, чтобы та безмерная близость вдруг канула в пучину? Или может?

Услышав, что дыхание Степана выровнялось, Анна открыла глаза и вновь обвела взглядом сторожку. На стене висели карты – она прекрасно их помнила, дед обычно доставал их из ящика стола после ужина. Старые, потрепанные, с пожелтевшими краями – лоции, карты глубин, навигационные схемы этого побережья. Он расстилал их на столе, прижимал края кружками и начинал рассказывать.

– Вот здесь, – водил он корявым пальцем по синим линиям, – банка. Мель. В шторм туда лучше не соваться, волна сразу ломается, в щепки разобьет. А вот тут глубина сразу растет, там фарватер. По нему суда ходят. Я в молодости сам на сейнере ходил, знаю каждую ямку.

Анна слушала, затаив дыхание. Мир под пальцем деда оживал: синие пятна становились морскими пучинами, коричневые отмели – опасными ловушками, а тонкие линии маршрутов – ниточками жизни, по которым плыли корабли, прячась от штормов и находя дорогу домой.

– А тут что? – тыкала она в какое-то пятнышко на карте.

– А тут затонувший корабль, – серьезно отвечал дед. – Старый, еще с войны. Лежит на дне, рыба в нем прячется, водорослями оброс. Я нырял туда в молодости, видел.

– Страшно было?

– Страшно, – честно признавался дед. – Но интересно. Знаешь, страх – он не враг. Он сторож. Пока боишься – думаешь, головой соображаешь. Как перестанешь бояться – все, пропал. Море ошибок не прощает.

Перед сном дед стелил ей на раскладушке, прямо у печки, чтобы было теплее. Укрывал старым солдатским одеялом, поправлял подушку и говорил:

– Спи, малая. Море тебе хорошие сны пришлет.

– А ты?

– А я еще посижу, радио послушаю. Маяк проведаю на ночь. Спи.

Она засыпала под тихий голос приемника, под потрескивание дров в печи, под далекий, убаюкивающий шум прибоя. И снились ей корабли, плывущие по бескрайнему морю, и золотой луч маяка, освещающий им путь.

Анна проснулась от того, что в окно ударил прямой луч холодного утреннего солнца. Голова гудела. Первое, что она увидела, – незнакомый потолок с трещиной, напоминающей очертания залива. Второе – мужское плечо, укрытое тяжелым шерстяным одеялом.

Память возвращалась кусками: морская свинья, ледяная вода, багор в руке Степана… и потом это. Горячее, путаное, невозможное. Она посмотрела на свои руки – на ней была чужая мужская рубашка, пахнущая хвоей и старым табаком.

– О боже, – выдохнула она, закрывая рот ладонью.

Ужас, чистый и незамутненный, затопил ее. Это не был Матвей. Это был Степан – угрюмый сторож, человек, которого она едва знала. Что она наделала? Как ей теперь смотреть ему в глаза? Как продолжать борьбу за маяк после того, как она…

Степан спал глубоко, его лицо во сне казалось моложе и беззащитнее. Анна, стараясь не дышать, сползла с дивана. Кое-как натянув свои – о чудо, почти высохшие у печки – вещи, она схватила сумку. Обуваться пришлось уже в сенях, путаясь в шнурках и дрожа всем телом – не от холода, ее буквально разрывало жаром изнутри – от шока, что она натворила, что они вместе натворили. И вновь встал этот везде и всюду преследующий вопрос: а кто виноват?

Кто виноват на этот раз?

Она выскочила из сторожки и припустила по тропинке, не разбирая дороги. На рассвете она спасла дельфина. А потом, кажется, окончательно утопила саму себя. Холодный воздух обжигал легкие, но она бежала, пока впереди не показались серые стены гостиницы «Волна».