5

Степан проснулся от того, что тишина в каморке стала какой-то… неправильной. Слишком звонкой. Слишком пустой.

Все было так, но не так.

Он открыл глаза и первым делом посмотрел на диван. Одеяло было откинуто, подушка еще хранила слабую вмятину, но Анны не было. На табурете вместо ее мокрой одежды сиротливо лежала его старая фланелевая рубашка, которую он натянул на нее вчера, когда она уже уснула.

Она переоделась в свое. Ушла.

Степан сел на кровати, потирая лицо здоровой ладонью. В голове еще шумело эхо вчерашнего шторма и не менее яростной ночи. Он ожидал, что утро встретит его привычной хмарью, тяжестью в покалеченной руке и чувством вины, которое обычно накрывало его после любого нарушения собственного устава. Но вместо этого он почувствовал… силу.

Это было странно. Словно заржавевший механизм маяка, который он целый год пытался провернуть вхолостую, вдруг смазали и запустили. Степан сжал и разжал пальцы правой руки. Боль была на месте, но она больше не парализовала. Она была просто частью его, как шрам на коре старого дуба.

– Сбежала, значит, – пробормотал он в пустоту комнаты. – Постеснялась будить медведя.

Он усмехнулся. В его мире женщины не уходили просто так – они либо требовали завтрак, либо выясняли отношения. А эта… Анна. Она ушла по-английски, тихо, словно боялась спугнуть то хрупкое марево, что возникло между ними. Он решил, что она просто не хотела тревожить его сон после такой изматывающей вахты. В конце концов, морской биолог в гостинице «Волна» – это звучит логично. Ей нужно привести себя в порядок, смыть с кожи запах тины и его каморки.

Степан поднялся, чувствуя невероятную, почти забытую бодрость. Он не пошел умываться – первым делом наполнил старую джезву водой и бросил туда три ложки самого крепкого кофе, какой только нашелся. Пока по комнате плыл горький аромат, он смотрел в окно на залив. Море успокоилось, зализывая раны после шторма.

«Дельфин!» – кольнула мысль.

Он все никак не мог запомнить правильное название этого животного, но это было и неважно, куда важнее, что теперь у него был подопечный, а Степан ничегошеньки про него не знал, это же не аквариумная рыбка… Ну или пусть даже это гигантская рыбка в огромном аквариуме, пусть так, в любом случае за ней нужно было ухаживать и уж точно не дать ей умереть, если она вообще еще жива.

Бросив кофе недопитым, он накинул куртку и почти бегом отправился к старой пристани.

Гость был на месте. Небольшое темное тело мерно покачивалось в воде бетонного бассейна. Степан подошел к самому краю, присел на корточки. Дельфин-свинья издал тихий щелкающий звук и выпустил струю пара из дыхала.

– Живой, значит. – Степан протянул руку, но не коснулся воды. – Ну, парень, тебе повезло. Ученая за тебя горой встала.

Животное выглядело лучше, чем ночью. Кожа больше не казалась сухой бумагой, движения стали более уверенными. Но Степан понимал: бассейн – это клетка. Рано или поздно его нужно выпускать. Но когда? Анна говорила что-то про стабилизацию, про шок… Он не решался брать на себя ответственность. Впервые за долгое время он боялся ошибиться в вопросе жизни и смерти. Ему нужно было дождаться ее.

И тут возник другой вопрос, чисто мужской и приземленный:

– А жрать ты что будешь, аристократ морской?

Степан почесал затылок. Дельфины едят рыбу – это он знал. Но Анна вчера так долго распиналась о том, какой это редкий вид, какая у него тонкая организация… Вдруг ему нельзя обычную ключевскую мойву или селедку?

«Морская свинья, черноморский подвид», – наконец вспомнил он ее слова, эту ее миниатюрную лекцию, выданную на ходу так, словно она знала ее наизусть.

– Может, тебе кальмаров подавай? Или креветок королевских? – Степан нахмурился. – Если ты такой особенный, то и диета у тебя небось министерская.

Он представил, как пойдет к дяде Мише за свежим уловом. Тот предложит окуня. А если у дельфина-свиньи от окуня чешуя в горле застрянет? Анна же его живьем съест, если он испортит этот редкий экспонат.

Степан вернулся к сторожке, достал телефон – старый, с треснутым экраном. Набрал номер Анны, но в последний момент сбросил.

«Рано еще. Пусть выспится, – подумал он. – А рыбы я все равно достану. Разной. Пусть сама выбирает меню, когда придет».

Он чувствовал себя так, будто ему снова двадцать. Будто катер стоит под паром, рука цела, а впереди – целый океан, который нужно избороздить. И все это из-за одной ненормальной женщины с тортиком и научными терминами.

Степан допил остывший кофе, чувствуя, как бодрость в теле начинает сменяться зудящим беспокойством. Сбежала – это ладно, это он мог понять. Стыд – штука едкая, посильнее морской соли. Но вот то, что она ушла в такое утро одна, после обморока и ледяного купания…

Уйти-то ушла, а вот дошла ли? Чертовски умная. И чертовски безалаберная!

Он протянул руку к тумбочке, чтобы набрать ее номер и просто убедиться, что она не свалилась в канаву по дороге к «Волне». Но пальцы наткнулись не на пластик, а на шуршащий полиэтиленовый пакет.

– Черт, – выдохнул он, вытаскивая пакет с рисом.

В белых зернах, как в сугробе, покоился ее смартфон. Степан выудил его из кармана ее куртки еще ночью, когда она металась в бреду. Аппарат был мокрым насквозь, и он, вспомнив какой-то совет из интернета, сунул его в рис сушиться. Экран был мертв.

– Ушла без связи. Ученая, называется, – проворчал он.

Степан нашел в своих контактах номер администратора «Волны». На том конце провода после десятого гудка ответил заспанный и недовольный голос Людмилы.

– «Волна», слушаю! – гаркнула она так, что Степан поморщился.

– Люда, это Степан с маяка. Анна Соколова у себя? Позови-ка ее к трубке.

– Это которая из двести двенадцатого? – уточнила администраторша, будто в гостинице остановились одновременно десять Анн Соколовых. – А тебе зачем, Степа? Неужто за ум взялся, городских окучивать решил? – Людмила хохотнула, явно довольная своей шуткой.

– Люда, не парь мозги. Она дошла?

Наступила долгая пауза. Степан слышал, как на том конце шуршат ключи и хлопает дверь.

– Куда дошла?.. – Казалось, Люда впала в ступор.

– Да е-мое! В гостиницу она дошла утром? У себя она? В номере?

– Нет ее, Степа. Я тут с пяти утра на посту, никто мимо не пробегал. И ключ ее в ячейке висит. Я и не знаю даже, когда она уйти успела… Но не приходила точно!

В груди у Степана что-то неприятно сжалось. Пять утра. Шесть. Семь. Дорога от маяка до города – сорок минут спокойным шагом. Даже если она плелась, как раненая чайка, она должна была быть в номере еще час назад.

– Точно не видела? – переспросил он, чувствуя, как внутри закипает старая, спасательская тревога.

– Точнее некуда. Тут у меня Лев Каменев ошивался где-то с час назад, тоже ее спрашивал. Злой как черт, кофий требовал. Так что твоя пассия в бегах, Степа. Ищи-свищи.

Степан бросил трубку. Куда она могла деться? Куда ее черт понес? В сторону обрыва? К архиву? Или, не дай бог, ее перехватил Лев на полпути?

Он уже сунул в карман смартфон Анны и схватил куртку, готовый бежать в город и переворачивать каждый камень, но взгляд упал на бетонную купель у пристани. Дельфин-свинья. Он не мог оставить животное одно. Если начнется прилив или, наоборот, вода уйдет слишком сильно, зверь погибнет.

«Сиди на месте, дурак, – приказал он себе, обрывая паническую атаку. – Бегать по Ключевску и орать ее имя – только Льву козыри в руки давать. Потом на каждом углу каждая мышь подзаборная будет знать, что у приезжей ученой роман со сторожем маяка – такая себе для нее реклама, да еще и делу нашему это, пожалуй что, навредит. Меньше знают – крепче спят».

К тому же через полчаса должен был зайти дядя Миша – проветрить именинную голову после вчерашнего. А следом обещал быть Сивый на своем старом уазике. Сивый возил провизию по всему побережью: и в администрацию, и в больницу, и в сторожку. Если Анна где-то в городе, Сивый ее точно видел. Его глаза были везде.

Степан снова подошел к бассейну. Дельфин-свинья всплыл, внимательно глядя на него своим единственным видимым глазом.

– Ну что, брат по несчастью? – тихо сказал Степан. – Ждем. Она вернется. Она не из тех, кто бросает начатое на полпути. А уж тебя-то она точно не бросит, рыбка ты моя… серая.

Он присел на край парапета, вслушиваясь в гул прибоя и далекое тарахтение мотора. К Ключевску приближался новый день, и Степан чувствовал, что этот день потребует от него гораздо большего, чем просто умение открывать и закрывать замок на старой башне.

Степан не находил себе места. Он трижды проверил уровень воды в бассейне и дважды – температуру, хотя понимал, что без приборов Анны и без ее знаний это все равно что гадать на кофейной гуще. Тревога ворочалась в груди тяжелым холодным комом.

Первым, как и ожидалось, притопал дядя Миша. Он шел прихрамывая, попыхивая старой трубкой, которая пахла чем-то средним между жжеными водорослями и дешевым табаком. Старик остановился у порога сторожки, прищурился на Степана и вдруг замер.

– Ого, – выдохнул он, выпуская облако дыма. – Слышь, Степка, ты чего это? Будто в лотерею миллион выиграл или по морде кому удачно съездил. Глаза горят, как два прожектора.

– Не мели чепухи, Михалыч, – буркнул Степан, стараясь не смотреть другу в глаза. – Дельфина с Анной спасали все утро, вот и не отошел еще. Адреналин.

– Адреналин, говоришь? – Дядя Миша хитро хмыкнул, проходя внутрь и бесцеремонно заглядывая в пустую чашку из-под кофе. – А чего это у тебя в каморке духами пахнет? Да не местными, а такими… какими в «Элегансе» за три зарплаты торгуют. Ученая, значит, не только дельфинов реанимировать мастерица?

Степан почувствовал, как уши начинают гореть.

– Она… она промокла. Переодевалась тут. И вообще, не твое дело. Ты лучше иди на зверя посмотри, а то помрет с голоду, пока ты тут сплетни собираешь.

Дядя Миша, увидев в бассейне морскую свинью, на время забыл о подколах. Он долго цокал языком, качал головой и даже предложил сбегать за свежей килькой, которую с утра привезли на причал. Но серьезный разговор прервал натужный рев мотора. К маяку, подпрыгивая на ухабах, выкатил старый, побитый жизнью УАЗ Сивого.

Сивый выскочил из кабины еще до того, как заглох двигатель. Обычно он был невозмутим, как скала, но сегодня в его движениях сквозила дерганая суета.

– Степа! Здорово, мужики! – Он не стал ждать приветствий, сразу перейдя к делу. – Я тут вам тушенки привез и новости, от которых эта тушенка в горле застрянет.

– Чего стряслось? – Степан подошел к машине, чувствуя, как внутри все сжимается.

– Ученую видел, Анну, которая сюда на автобусе вместе со мной ехала. Минут сорок назад ее видел у выезда на старое шоссе. – Сивый вытер пот со лба грязным рукавом и тут же достал из правого кармана соленый огурец и сочно им захрустел. Все знали эту его странную привычку перекусывать на ходу и давно ей не удивлялись.

– И? – Степан аж замер: чего Анна делала у старого шоссе? Это вообще в стороне от гостиницы. Каким ветром ее туда задуло?

– Стоит у черной «Волги» Льва Каменева, – сделав круглые глаза, отчитался Сивый. Мелкий огурчик в его руке живописал перевернутый вопросительный знак в воздухе. – И знаешь, Степа, на свидание это не похоже было. Лев из машины даже не вышел, стекло приспустил, орал на нее так, что у меня в кабине слышно было.

Степан сжал кулаки так, что суставы побелели.

– И что она?

– А она стояла как вкопанная. Вид – краше в гроб кладут. Бледная, руки трясутся. Потом Лев дверью хлопнул, пыль поднял и умотал, а она побрела в сторону «Волны». Я хотел притормозить, подбросить, да она так на меня глянула… Словно я ее расстреливать собрался. Напугана она, Степа. Напугана до икоты.

Степан молча повернулся и пошел к сторожке.

– Э, ты куда? – крикнул вслед дядя Миша. – А продукты? А дельфин?

– Продукты разгрузите сами! – бросил Степан, не оборачиваясь. – За дельфином присмотрите. Если сдохнет – с вас спрошу.

Он вошел в комнату, схватил со стола свой старый кнопочный телефон, на всякий случай похлопал по карману – ее смартфон был там. Его накрыла ярость – холодная и расчетливая. Он понял: Анна не просто постеснялась его будить. Она сбежала от стыда, а попала прямиком в лапы к человеку, который видел в ней лишь помеху или добычу.

«Если он ее хоть пальцем тронул… – думал Степан, натягивая ботинки. – Если он воспользовался тем, что она была не в себе…»

– Михалыч! – крикнул он из дверей. – Дай ключи от своего мотоцикла. Мой не заведется, карбюратор сдох.

– Степа, ты ж на нем лет пять не ездил! Да и как же рука-то… – начал было старик.

– Дай ключи! – рявкнул Степан так, что Сивый и дядя Миша синхронно втянули головы в плечи.

Через минуту старый «Иж» с коляской, кашляя сизым дымом, сорвался с места, оставляя за собой облако песка. Степан гнал к городу, игнорируя ноющую боль в правой руке. Ему было плевать на правила, на Льва Каменева и на то, что сама Анна, возможно, не захочет его видеть. В этот момент он снова был спасателем, и на этот раз он не собирался опаздывать.

Пока старый «Иж» надрывно кашлял, преодолевая песчаные переметы на пути к Ключевску, Степан чувствовал, как вибрация руля отдается в правой руке тупой, тянущей болью. Эта боль всегда была его личным метрономом, отсчитывающим время «после». Чтобы не сойти с ума от тревоги за Анну, он заставил свой мозг переключиться на прошлое. До того страшного шторма его жизнь была похожа на отлаженный механизм дизельного мотора: мощная, предсказуемая и чертовски надежная. Он был гордостью Ключевска. Старший смены поисково-спасательного отряда, человек, чье фото трижды висело на Доске почета в администрации – именно там он и познакомился со Львом, который тогда еще был мелким клерком.

В свободное от смен время он восстанавливал старые лодочные моторы. Ему нравилось, как груда ржавого железа под его пальцами снова начинает петь. А еще он играл на гитаре – не виртуозно, но душевно, особенно после третьей стопки чая в компании рыбаков. Теперь гитара пылилась в шкафу городской квартиры: три пальца на правой руке практически не гнулись, превращая аккорды в невнятное дребезжание.

Он жил в светлой двухкомнатной квартире с видом на порт. Там всегда пахло свежим хлебом и дорогим кондиционером для белья. А Елена была юристом в порту, он всякий раз видел в окно, попивая кофе, как она утром шла на работу. Красивая, статная, она сама пригласила Степана на первое свидание, и они сошлись практически сразу, будто вообще всегда жили вместе. Елена обожала статус Степана. Ей льстило, когда на городских праздниках его вызывали на сцену, а она стояла рядом, сияя в лучах его славы. Они прожили вместе четыре года, и Степан всерьез подумывал о кольце. Но все закончилось в палате реанимации.

Когда Елена впервые увидела его руку – багровую, иссеченную глубокими порезами, похожую на клешню краба, – она не заплакала. Она просто сделала шаг назад.

– Степа, а как же… как же работа? Ты ведь теперь… не сможешь? – Это был ее первый вопрос. Не «тебе больно?», а «что теперь с твоей полезностью?».

Расставание было коротким и сухим, как щелчок предохранителя. Елена ушла через месяц, когда поняла, что ее герой превращается в угрюмого мужчину, который по ночам кусает подушку от боли, а днем молча смотрит в стену. Она сказала, что ей нужно двигаться дальше и что она не готова стать сиделкой в тридцать пять лет.

Степан не пытался ее вернуть. Ни разу. Он видел в ее глазах не ненависть, а жалость, и это было для него хуже смерти. Именно тогда он собрал все необходимое – а такового набралась всего одна сумка – и уехал на маяк. Городская квартира со всей ее мебелью из «Икеи» и запахом Елены стала для него склепом. Изредка, по выходным, порой через выходной, а то и раз в месяц он заезжал на свою квартиру, сам не зная зачем. Возможно, чтобы убедиться, что в ней не осталось ничего прежнего от тех казавшихся счастливыми четырех лет жизни с Еленой, что квартира постепенно превращается в холостяцкое логово – сама по себе, принимая свою жалкую участь, как Степан принял свою.

На маяке не нужно было быть функциональным. Маяку было плевать на его руку. Там он мог быть просто частью пейзажа.

«Дурак ты, Степа, – пронеслось в голове под рокот мотоцикла. – Елена ушла, потому что ты стал слабым. А эта… Соколова… Она увидела тебя именно таким, поломанным, и не отвернулась. Она прижалась к тебе, когда ты был готов убить дельфина от бессилия».

Он прибавил газу. Городские окраины Ключевска уже показались на горизонте. Степан знал, что если Лев Каменев сейчас стоит на пути у Анны, то он встретит не просто сторожа маяка. Он встретит человека, которому снова есть что защищать.

Гостиница «Волна» встретила Степана тишиной, которая показалась ему зловещей. Он бросил мотоцикл прямо у входа, не заботясь о том, что загородил проезд.

– Люда! – Он буквально перепрыгнул через барьер ресепшена. – Она вернулась? Где она?

Людмила, только что закончившая поправлять начес, вздрогнула и выронила зеркальце.

– Степа, ты с ума сошел? Обязательно было меня так пугать? Так и до инфаркта недолго довести!

– Люба! – рявкнул Степан уже на каком-то пределе между терпением и остервенением.

– Ой, ну ладно, ладно… Она пришла минут десять назад, бледная, как моль, схватила ключи и…

– И?

– И Лев за ней зашел. Сказал, что у них служебный разговор. Они сейчас наверху, в двести двенадцатом. Но Степа, он был такой… взвинченный. Сказал, чтобы я никого не пускала, мол, проверка условий проживания…

Степан не дослушал. Он уже летел по лестнице, перемахивая через две ступеньки. Из-за двери двести двенадцатого номера доносились приглушенные, но резкие голоса.

– …ты хоть понимаешь, во что вляпалась? – шипел Лев. – Ночь с этим калекой на маяке? Ты думала, я не узнаю? Да я тебя из города под конвоем вышлю за нарушение режима охраняемого объекта! Ты мне всю статистику по развитию портишь своим зоопарком в бассейне!

Степан почувствовал, как внутри него просыпается тот самый зверь, которого он год назад запер на вершине башни. Он не стал стучать.

Он просто вышиб дверь плечом. Дверь с грохотом ударилась об ограничитель. Степан стоял в проеме – запыленный, пропахший бензином и морем, с бешено бьющейся жилкой на виске.

Картина внутри была жалкой: Анна сидела на краю кровати, обхватив себя руками, ее плечи мелко дрожали. Лев Каменев стоял напротив, победно нависая над ней; его лицо, обычно гладкое и холеное, сейчас исказилось от злобы и какого-то мелкого, крысиного торжества.

– О, а вот и наш герой-любовник! – Лев обернулся, картинно всплеснув руками, но в глазах его на мгновение промелькнул страх. – Ты как раз вовремя, Степан. Мы тут обсуждаем аморальное поведение научного сотрудника на вверенном тебе объекте. Знаешь, как это называется в протоколе? Нецелевое использование государственного имущества в личных… плотских целях.

Степан сделал шаг в комнату. Он не стал орать или размахивать кулаками. Напротив, он стал пугающе тихим. Те, кто знал его по спасательной службе, помнили: Степан тихий – значит, ситуация критическая.

– Выйди, Лев, – негромко сказал он. – Пока я не вспомнил, что у меня справка об инвалидности и мне за тебя много не дадут.

– Ты мне не угрожай! – взвизгнул Лев, поправляя галстук. – Я замначальника отдела! Одно мое слово, и завтра же у маяка будет бульдозер. И ты, и твоя ученая, и этот ваш дельфин-нелегал отправитесь на свалку истории! У меня есть свидетели, что она провела у тебя ночь. В Ключевске такие новости разлетаются быстро. Твоя репутация и так на дне, но ее карьере уж точно конец.

Степан остановился в метре от него. Он был выше Льва на голову, и его массивная фигура заслонила свет из окна.

– Про свидетелей ты верно заметил. – Степан криво усмехнулся, и эта усмешка заставила Льва попятиться. – Ключевск – город маленький. Все всё знают. Например, знают одну девушку… Валю. Которая в архиве работает. Помнишь такую?

Лицо Льва мгновенно сменило цвет с красного на землисто-серый. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сухой хрип.

– Валя – девушка запасливая, – продолжал Степан, делая еще полшага вперед и понижая голос до доверительного шепота. – Она ведь не просто так бумажки перекладывает. Она копии любит делать. Особенно тех документов, где твоя подпись стоит под актами приемки работ по набережной, которых никто не делал. Или тех бумаг по тендерам, где «свои» люди выигрывали. Знаешь, Лев, Валя очень обижена. А обиженная женщина – это пострашнее комиссии из области.

– Ты… ты блефуешь, – прошептал Каменев, но его голос дрогнул. – У нее ничего нет. Она бы давно…

– Она ждала подходящего момента. И кажется, он настал. – Степан достал из кармана телефон Анны. – Видишь это? Здесь не только фотографии дельфина. Здесь контакты людей, которым очень интересно будет взглянуть на папочку «Архив_Лев». Если я сейчас нажму пару кнопок… ну, ты понимаешь. Срок за коррупцию в особо крупных – это тебе не выговор за аморалку.

Степан блефовал отчаянно. Телефон был мертв, а Валя из архива еще даже не видела Анну. Но он ставил на единственное, что знал о таких, как Лев: на их трусость и шкурный интерес.

Лев Каменев судорожно сглотнул. Он смотрел на смартфон в руке Степана как на заряженный пистолет. В его голове явно шел лихорадочный подсчет рисков. Карьера, уютное кресло, планы на переезд в область – все это могло рассыпаться из-за одной папки и одного злого спасателя.

– Чего ты хочешь? – наконец выдавил он.

– Оставь ее в покое. – Степан кивнул в сторону Анны. – Маяк не трогать. Никаких сносов, никаких комиссий. Дашь ей разрешение на работу с дельфином как научный эксперимент под контролем администрации. И чтобы я тебя в радиусе километра от нее больше не видел.

Лев молчал несколько секунд, нервно облизывая губы.

– Ладно. Ладно! Но учти, Степан… если эти документы всплывут, я тебя из-под земли достану.

– Всплывут, если ты дернешься, – отрезал Степан. – А теперь – пошел вон. Дверь за собой прикрой, если она еще держится.

– И чтобы скинул мне ксерокопии на почту, понял? Если эти документы вообще существуют, в чем я лично сильно сомневаюсь. – Лев, не глядя больше ни на кого, боком протиснулся мимо Степана и почти выбежал из номера. Его шаги быстро стихли в коридоре.

В комнате повисла тяжелая тишина. Степан стоял, чувствуя, как мелко дрожат колени – адреналин уходил, оставляя пустоту. Он медленно повернулся к Анне.

Она все так же сидела на кровати, глядя на него широко открытыми глазами. В них больше не было того яростного огня, что горел в ее взгляде ранним утром на берегу. Была только беспомощная хрупкость.

– Степан… – Ее голос надломился. – Зачем ты это сделал? Ты ведь… ты ведь соврал про телефон. И про Валю.

Степан тяжело опустился на стул напротив нее. Он положил свою правую, изуродованную руку на стол, не пряча ее, как обычно.

– Соврал, – просто ответил он. – Но такие, как он, понимают только такой язык. Анна, я…

Он замолчал, не зная, как подобрать слова. Все, что произошло ночью, все, что он чувствовал сейчас – эта нелепая, болезненная потребность защищать ее, – не укладывалось в привычные ему схемы.

– Прости, что напугал, – наконец сказал он. – И за то, что… утром не проснулся. Я не должен был позволять тебе уйти одной.

Анна вдруг закрыла лицо руками и тихо, горько заплакала. Степан не шелохнулся. Он просто сидел рядом, позволяя ей выплакать весь этот страх и стыд. Слезы текли сквозь пальцы, горячие и соленые, и Анна не пыталась их остановить. В голове крутился бешеный хоровод мыслей, обрывков фраз, картинок – и ни за одну нельзя было уцепиться, чтобы прийти в себя.

«Зачем он это сделал? – мысленно вопила она, это был первый вопрос, самый громкий, самый навязчивый. – Он ведь меня почти не знает. Мы познакомились, как говорится, вчера. Вчера! А он ворвался сюда, соврал, рискнул – ради кого? Ради чокнутой ученой из большого города, которая приехала спасать полудохлого дельфина? Которая рвется на маяк ради каких-то там архивов, которых там, возможно, даже и не было никогда?»

Анна вспомнила, как утром, выскочив из сторожки, она даже не оглянулась. Ей было обидно, стыдно, неловко – она проснулась в чужой рубашке, с провалом в памяти, и единственным желанием было сбежать, спрятаться, сделать вид, что ничего не было. Она злилась на Степана за то, что он спит, будто все так и должно быть, за то, что поставил ее в дурацкое положение, за то, что вообще существует со своей нелепой инвалидностью и этим вечным прищуром, от которого у нее внутри все переворачивалось.

Анна шмыгнула носом, размазывая слезы по щекам, и сквозь мокрые ресницы покосилась на Степана. Он сидел неподвижно, ссутулившись на стуле, и смотрел куда-то в пол. Правая рука, та самая, с уродливыми шрамами, лежала на столе раскрытой ладонью вверх. Анна вдруг поймала себя на мысли, что впервые видит ее так близко и так спокойно – без его попыток спрятать ее под курткой, без неловкости. Господи, да это же просто рука, рука человека, который только что разыграл целый спектакль, чтобы ее защитить. А Каменев поверил. Потому что испугался. Потому что у таких, как Каменев, всегда есть что скрывать. И Степан это знал. Знал и надавил, куда надо.

От этой мысли стало немного легче и одновременно – еще горше, потому что рядом с благодарностью поднималось другое, липкое чувство, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

«Я повела себя как последняя дура. Убежала утром, даже не попрощавшись. Решила, что он какой-то… Нет, я даже не решила, я просто испугалась! Испугалась, что все это что-то значит. Что этот человек, с его маяком, с его руками, с его дурацкой заботой, – он мне небезразличен. А я не привыкла, чтобы мне было небезразлично. Я привыкла сама. Всегда сама».

Мама говорила: «Ты слишком независимая, Анна, ты холодная и жесткая, ты всегда прешь как танк, напролом. От этого люди страдают». Дед говорил иначе: «Ты сильная, малая. Но сила – это не когда ты в одиночку умеешь справляться с трудностями, а когда умеешь довериться другому человеку, умеешь проявить слабость вовремя». Она не умела, она не могла себе этого позволить. С детства, после того как она осознала, что ее родили лишь для того, чтобы семья стала полноценной ячейкой общества, что ее родители даже не замечают, дома она или куда-то ушла, Анна закрепила в себе твердую убежденность, что доверять другим было опасно. Люди – они как волны: приходят и уходят, предают, забывают, что в очередной раз подтвердилось в их странных отношениях с Матвеем. Так что проще было никого к себе не подпускать.