6

Тишина, воцарившаяся в номере после ухода Льва, была почти осязаемой – густой, пыльной и невыносимо неловкой. Дверь, жалобно перекошенная на одной петле, пропускала звуки гостиничного коридора, но здесь, внутри, время словно зациклилось.

Анна сидела на кровати, старательно изучая узор на старом ковролине. Колени все еще подрагивали, а кожа казалась слишком чувствительной. Она вспомнила каждое мгновение ночи, как будто сладкий сон соединился с реальностью, – и то, как называла его чужим именем, и то, как он, вопреки всему, не оттолкнул ее. На фоне этого, как ни странно, меркли даже отвратительные разборки со Львом Каменевым, который подкараулил ее на подходе к гостинице утром на своей «Волге» и предложил поговорить о деле, а сам отвез ее на задворки Ключевска и в самой изысканной и в то же время пошлой, тошнотворной манере оскорблял ее такими словами, каких она в жизни не слышала, и, может, именно поэтому чувствовала себя виноватой и беззащитной – она просто не знала, как на них отвечать. И в самом деле, ну вот что можно ответить на «шлюха ты тупорылая» и «овца тухлодырая» – в таких случаях лучше всего разговаривать с человеком на его языке, а такого языка Анна просто не знала.

Степан шумно выдохнул и потер лицо ладонью. Он чувствовал себя как человек, который только что прошел по канату над бездной и только сейчас осознал высоту. А все из-за него и ради нее. Из-за этого недоублюдка, который всему городу уже плешь проел, и ради нее – такой смелой и одновременно хрупкой, напористой и уязвимой, страстной и недоступной, решительной и…

– Степан…

Он мгновенно перевел взгляд на нее, и в этом взгляде не было ни жалости, ни раздражения, только внимание – теплое, напряженное, ждущее.

– Я… – Она сглотнула комок в горле. – Я не знаю, что сказать. Спасибо – это слишком мало. Ты ведь… ты мог пострадать. Из-за меня.

– Не мог, – перебил он тихо. – Я все просчитал. Он трус. Такие давят только на слабых. А я… – Степан усмехнулся краем губ. – Я слабым не был никогда. Даже когда вот это, – он кивнул на свою руку, – случилось. Это, знаешь, тоже урок. Когда теряешь то, чем гордился, учишься головой думать, а не кулаками.

Анна снова посмотрела на его руку. Шрамы пересекали ладонь и пальцы, кожа кое-где была стянута, неестественно блестела. Она вдруг поймала себя на желании дотронуться, провести пальцами по этим белым полосам, спросить – как? Но не решилась.

– А как же морская свинья? – спросила она вместо этого. – Каменев сказал…

– Забудь про Каменева, – отрезал Степан. – Сейчас он будет тише воды ниже травы. Боится, что я все-таки нажму на кнопку, будет сидеть и ждать, не всплывут ли документы. Так что неделя-другая у тебя есть. Работай спокойно.

Анна покачала головой. Не верилось, что все так просто. Но внутри, под слоем стыда и страха, начало разгораться что-то другое – теплое, колючее, похожее на надежду.

– Ты… – Она запнулась. – Ты зачем это делаешь, Степан? Правда. Мы чужие люди. Я вчера приехала, сегодня утром сбежала, а ты…

Он не дал ей договорить. Поднялся, подошел к окну, встал спиной, глядя на серое небо.

– Помнишь, ты спросила, почему я живу на маяке? – глухо сказал он. – Я тогда не ответил. А сейчас отвечу. Потому что там, на маяке, я хоть что-то значу. Не для людей – для моря. Для тех, кто в нем. Твой дед это понимал. Он научил меня смотреть не на берег, а вдаль. Туда, где никого не видно, но кто-то есть. И ты… – Он обернулся, и Анна увидела в его глазах ту самую глубину, которую чувствовала вчера на крыльце, когда слушала шум прибоя. – Ты тоже оттуда. Издалека. Ты приехала не просто дельфина спасать. Ты приехала за чем-то другим. Может, сама еще не знаешь, за чем. Но я вижу.

Анна молчала, боясь спугнуть эти слова. В груди разрасталось тепло, щипало глаза, но слез уже не было. Было только удивление – чистое, детское, какое она испытывала только в те вечера, когда дед рассказывал ей про затонувшие корабли и про то, как важно, чтобы горел маяк.

Все было сложно, и все было просто.

И все происходящее сейчас с нею было одновременно глубоко и огромно, так непостижимо, как формулы, которые впервые видишь на уроках химии на доске в восьмом классе.

И непонятно, зачем это вообще нужно? Как в жизни пригодится?

– Я не знаю, – наконец прошептала она. – Я правда не знаю, зачем я здесь. Думала, что знаю. А теперь… Теперь все перепуталось.

– Ничего не перепуталось. – Степан вернулся к столу, сел на стул напротив нее, положил свою страшную руку поверх ладони на ее коленях – легко, почти невесомо. – Ты на месте. Все правильно. А остальное… разберемся.

– …Но что теперь? – Голос Анны прозвучал тихо, почти сипло. Она осознавала, что надо любым способом уйти от темы, которая разрывала ей душу. – Ты ведь понимаешь, что блеф не будет работать вечно? Рано или поздно он проверит почту, поймет, что телефон мертв, что копий документов нет, и вернется. А компромата у нас… ноль.

Анна судорожно перебирала в уме варианты их дальнейших действий, но ничего толкового в голову не приходило, кроме каких-то мелкопакостных поступков, как она может отомстить Каменеву, типа поцарапать его автомобиль или – что еще лучше! – разукрасить его разнокалиберными надписями в духе его непристойных выражений, но это же нужно было где-то раскопать подобные выражения, не у Степана же спрашивать, с помощью каких слов простой люд нынче отношения выясняет.

Степан невесело усмехнулся, вытащил из кармана ее бесполезный гаджет, повертел в руках, машинально сунул обратно в карман.

– Я не знаю, что делать. Я спасатель, Анна, а не шпион. Мое дело – вытащить, а не интриги плести. Я просто… не мог видеть, как он на тебя давит.

Он замялся, его взгляд на секунду замер на ее растрепанных волосах. Он хотел сказать что-то еще – про ночь, про то, что ему не все равно, но слова застревали в горле, как сухой песок.

Анна вдруг резко вскинула голову. В ее глазах, еще влажных от слез, промелькнула искра – та самая, научная, расчетливая.

– Подожди. Степан, ты сказал, что Валя – маленькая Валя – его бывшая. И что она работает в архиве. Вчера я попала на «Валю-большую», и это была катастрофа. Но если то, что ты слышал от Михалыча и по городу, – правда…

Она вскочила с кровати, нервным жестом поправляя одежду. Неловкость мгновенно сменилась деловой лихорадкой. Степан несколько оторопело наблюдал за ней, он вообще впервые в жизни видел такие резкие переходы у людей от одного состояния к другому: вот только что она сидела, вся униженная и расстроенная, и вдруг в момент воспряла, аки Феникс, перышками встряхнула, крылья с хвостом распушила, да еще и поглядывает на него не прямо, а этак как-то сбоку, слегка наклонив голову, – ну ни дать ни взять сойка, да и хохолок вон на растрепанных волосах имеется…

Точно сойка! Красивая, умная и… вздорная!

– У Льва есть слабое место, и это его страх, – уверенно и четко проговаривала Анна, прохаживаясь взад-вперед по-профессорски, словно читая лекцию перед Степаном-студентом. – Он поверил тебе, потому что знает: за ним водятся грешки. А значит, документы существуют! Если мы добудем их раньше, чем он придет в себя, мы его не просто напугаем – мы его уничтожим, – моментально решила-постановила она, и перед ее внутренним взором уже стояла она, потрясающая пухлой папкой с компроматом перед лицом поникшего Льва Каменева, и все это на фоне маяка, конечно же.

– И как ты предлагаешь их добыть? – Степан нахмурился – он привык мыслить на несколько шагов вперед, стратегически, а не действовать вот так вот оголтело, с бухты-барахты. – Вломиться в архив? Я с одной рукой не лучший взломщик сейфов.

– Нет. – Анна уже рылась в сумке, ища расческу и зеркальце. – Нужно идти к Валентине. К настоящей. Прямо сейчас, пока Лев зализывает раны и думает, что делать дальше. Если она его ненавидит так, как ты говоришь, нам нужно просто дать ей понять: она не одна.

Анна решительными, резкими движениями расчесывала волосы, будто собиралась вырвать их с клочьями, если они немедленно не улягутся так, как было задумано; зеркальце в ее левой руке прыгало, так что непонятно было, зачем оно вообще ей было нужно; волосы все никак не хотели расчесываться, будто решили навеки запечатлеть все буйство прошедшей ночи.

– Да дава-а-айте уже! – в приказном тоне пробурчала она волосам.

– Ты собралась в администрацию? В таком виде? – Степан скептически оглядел ее: бледную, растрепанную, с темными кругами под глазами.

– В таком виде я выгляжу как жертва его произвола, – отрезала она, быстро, судорожными движениями продолжая расчесывать волосы. – Это даже лучше для установления доверительного контакта. Степан, если мы промедлим хотя бы пару часов, он заблокирует архив или заставит ее уничтожить все, что у нее есть, а мы ведь даже не знаем, находятся документы в архиве или где-то в ее личном хранилище – дома, например.

Она подошла к нему вплотную и на мгновение коснулась его здоровой руки. Это было мимолетное движение, но Степан почувствовал, как по телу пробежал электрический разряд. Теперь она уже была никакая не сойка и даже не ученая, а та самая женщина, с которой он провел ночь в одной постели, – страстная, необузданная, непредсказуемая в своих желаниях. Степан смотрел на нее снизу вверх, сидя на стуле, и чувствовал, что дыхание у него стало едва заметным, будто он вмиг разучился дышать. «Надо бы побриться», – пронеслась неуместная мысль.

– Спасибо, что пришел, – прошептала она, глядя ему прямо в глаза. – За то, что защитил. Но теперь позволь мне довести это до конца.

Она не пыталась как-то им манипулировать или вызвать в нем какие-то чувства – вот вообще даже не думала об этом! – это было чисто инстинктивное движение и чисто человеческие слова благодарности, но Анна видела, что это произвело на Степана какое-то не обдуманное ею заранее впечатление, что-то такое непредсказуемое мелькнуло в его взгляде, отчего и у нее что-то слегка всколыхнулось в груди.

– Одна ты туда не пойдешь, – твердо сказал Степан, поднимаясь со стула. – Я подожду на улице, у входа. Если через тридцать минут не выйдешь – я снова вынесу какую-нибудь дверь. Мне, кажется, это начинает нравиться.

Анна слабо улыбнулась. Кто бы мог подумать, что Степан умеет шутить, и хорошо так шутить, когда не надо мозг ломать в поисках тайных смыслов: высокоинтеллектуальные шутки ее коллег за годы работы успели сто тыщ раз уже набить оскомину, приесться-примаяться, как надоедливый рингтон на телефоне слишком болтливого сотрудника.

– Пошли. У нас есть азовка, которую нужно кормить, и маяк, который должен светить. Лев Каменев просто не вписывается в этот пейзаж. – Она покопалась в шкафу и достала из него какую-то одежду, пошла в ванную и закрылась там – вероятнее всего, чтобы переодеться.

Степан обвел взглядом номер «Волны» и поморщился. Убожество этой комнаты угнетало: выцветшие обои в цветочек, которые, казалось, помнили еще съезды КПСС, скрипучий шкаф со сколом на зеркале и стойкий запах застарелой хлорки. Здесь было не просто неуютно – здесь было безнадежно. Неужели для столичной ученой нельзя было выделить номер получше? И чем только Любка думала?! Хотя, может, тут все номера такие… убогие.

– Зря ты решила брать администрацию штурмом, – бросил он в сторону закрытой двери ванной, где Анна переодевалась. – В администрации тебя теперь каждая собака в лицо знает. Твоя рыжая «подруга» Валя-большая наверняка только и ждет повода, чтобы устроить цирк на весь вестибюль. А если Лев тебя там перехватит, он тебя просто в кабинет затащит и не выпустит, пока все бумаги не подпишешь.

Дверь ванной открылась. Анна вышла, поправляя воротник чистой блузки. Лицо ее было бледным, но решительным. Однако слова Степана заставили ее призадуматься: уж чего ей меньше всего хотелось, так это скандалов и интриг, как-то их и так было многовато на один квадратный час ее присутствия в Ключевске.

Словно смерчем по городу прошлась.

Всех переполошила-переполоумила!

– И что ты предлагаешь? Сидеть здесь и ждать, когда он снова ворвется и начнет качать права?

– Предлагаю делом заняться. В администрацию пойду я. Меня там за мебель принимают – пришел сторож за ведомостью, ушел сторож. К тому же Валю-маленькую я с пеленок знаю, ее отец со мной в одном экипаже ходил. Она мне доверяет.

Анна открыла было рот, чтобы возразить, но Степан перебил ее, не давая вставить ни слова:

– А тебе здесь оставаться нельзя. «Волна» для Льва – как открытая книга. Он здесь хозяин. Собирай вещи.

– Куда? К тебе в сторожку? – В ее голосе промелькнул испуг, смешанный с чем-то еще.

– Нет. В мою квартиру в городе. Она пустая стоит, я там неделями не бываю. Лев про нее, может, и помнит, но врываться по-хозяйски не посмеет – это частная собственность, а не муниципальный номер. Там и душ нормальный, и кухня есть. Хоть выспишься по-человечески.

Анна замялась. Предложение было логичным, но после ночного безумия мысль о переезде в его личное пространство пугала. И все же взгляд на выбитую дверь и обшарпанный потолок решил все. Она молча начала кидать вещи в сумку.

Чего тут было раздумывать?

Да и она же сама планировала отсюда съехать.

Переезд занял не больше двадцати минут. Степан погрузил ее нехитрый скарб в коляску старого «Ижа». Дорога по улицам Ключевска была короткой, но Анна практически непрерывно чувствовала на себе взгляды редких прохожих – сторож маяка с городской фифой в коляске был главным аттракционом дня.

Веселитесь-веселитесь! Такого вы еще в жизни не видывали! И вряд ли когда-нибудь еще увидите!

К тому же Анна впервые в жизни каталась на мотоцикле, ее все не отпускало ощущение, что она слетит с него куда-нибудь в кювет или под колеса встречной машины на очередной кочке, поэтому она напряженно вцепилась в Степана, чувствуя себя так же, как во время катания на банане по морю в детстве. Это было всего один раз, но оставило крайне неприятные впечатления, и непонятно было вообще, что люди в этом находят – брызги в лицо летят непрерывно, так что вообще не видишь, куда тебя несет, скачешь на этом банане, как на необузданном скакуне, который все норовит тебя сбросить на землю.

Это реально мазохизм какой-то, а не развлечение!

Квартира Степана оказалась неожиданно просторной и светлой, хоть и запущенной. На полках стояли модели кораблей и технические справочники, на стенах – пара старых фотографий со службы. Здесь не пахло женщиной, здесь пахло одиноким мужчиной, который привык к спартанским условиям, но ценит качество вещей и важность воспоминаний.

– Располагайся, – коротко бросил Степан. – Ключи на тумбочке.

Пока Анна в растерянности осматривала кухню, он успел сбегать в магазин внизу. Вернулся через десять минут с двумя тяжелыми пакетами. Сгрузил на стол молоко, хлеб, сыр, палку хорошей колбасы и даже банку шпрот, остальное начал запихивать в холодильник.

«И куда столько? – недоуменно наблюдала Анна за этим действом. – Я и половину-то неделю есть буду. Разве что если только не одна. Любопытно, какие у него на этот счет планы».

– Ешь. А то прозрачная уже стала. – Он забивал холодильник продуктами с такой решительностью, будто выполнял боевую задачу.

Уже стоя в дверях, готовый уйти на штурм администрации, Степан залез в карман и вынул ее смартфон. Рис почти полностью вытянул влагу, по крайней мере корпус казался сухим. Он не знал, кому она может тут звонить, или не только тут, да и не хотел даже думать об этом. Сейчас ему было важнее, что в случае чего она сможет с ним связаться. Ну или он с ней.

– Вот, держи. Попробуй включить через часок, может оживет.

Он уже взялся за ручку двери, но вдруг остановился. Не оборачиваясь, Степан заговорил – его голос стал глухим, лишенным привычной грубости, но твердым, как гранит:

– И кстати… я не Матвей. Ты меня ночью несколько раз назвала Матвеем. Так вот, Анна… я не знаю, что это за парень и какой счет ты ему предъявляешь, но я – точно не он. Помни об этом.

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Замок щелкнул, оставляя Анну в тишине чужой квартиры, наедине с осознанием того, что ее тайный бред был услышан и принят всерьез. Она прикусила нижнюю губу, не отдавая себе в этом отчета, коря себя за то, что, по сути, обидела и даже унизила Степана в самый интимный момент, так сказать, и не дай бог это когда-то еще повторится – в смысле, что она случайно вот так же в порыве назовет его тем самым именем, – и тут же подумала: «Да ты очумела, Сокол! В каком таком смысле повторится?..»