8

Ключевск ночью превращался в декорацию к нуарному фильму: туман лизал портовые краны, а море рокотало так, будто ворочало в глубине огромные чугунные шары. Закрыв за Валей дверь, Анна накинула куртку и направилась к пристани – ей жизненно необходимо было проверить состояние своего питомца, проведать его, убедиться, что Степан ничего не спутал и не забыл.

Кеша – так она про себя называла морскую свинью – тихонько сопел в огороженном загоне. Воздух здесь был густым, как кисель: смесь йодистых водорослей, ржавчины и соленой пыли. Она судорожно составляла в голове план, по которому нужно будет проверить, болен ли ее питомец, травмирован ли, а если нет, то как скоро его можно будет отпустить на свободу, пока новости о нем не разлетелись по всему Ключевску, ведь тогда – тут и экстрасенс не нужен! – к ним набегут толпы любознательных, страждущих и сочувствующих, а ведь в кризисном состоянии китообразные особенно уязвимы, их нельзя фотографировать, подпускать к ним домашних животных, громко разговаривать, кричать и вообще приближаться – расстояние от них до любопытствующих должно быть не менее двадцати пяти шагов.

И вот что интересно: если Лев уже знал о ее Кеше, то есть если ему уже донесли, почему до сих пор тут не видно никаких незваных посетителей? Возможно, все настолько запуганы этим администраторским замом и настолько убеждены, что маяк принадлежит ему, что даже приблизиться сюда боятся…

На краю причала, свесив ноги над темной водой, сидел Степан. Рядом дымилась щербатая кружка. Запах дешевого растворимого кофе – того самого, что пахнет жженой рожью и бессонницей, – перебивал морской бриз.

– Спит? – тихо спросила Анна, присаживаясь рядом. Расстояние между ними было ровно таким, чтобы не нарушать границы, но уже чувствовать чужое тепло.

– Дремлет. – Степан не повернул головы. – Травм у него никаких нет – никаких видимых физических повреждений, дышит вроде как тоже стабильно – не редко и не часто.

– На бок не заваливался? – осторожно спросила Анна, ожидая положительного ответа и безумно опасаясь его услышать.

– Нет-нет, – с легкостью определив тревогу в ее голосе, ответил Степан. – Ничего такого вообще. Ни на бок, ни кверху брюхом.

– А круги по бассейну не наворачивал? – продолжала допытываться Анна, как если бы она была заправским педиатром и опрашивала родителя больного ребенка.

– Да не было ничего такого, – пожал плечами Степан, – ну, может, сделал один кружок, так ведь ему плавать надо, не на одном же месте зависать.

Он замолчал, и тишина затянулась. Это была не та неловкая пауза, которую хочется заткнуть пустой болтовней, а тяжелое, многослойное молчание двух людей, которые привыкли справляться со штормами в одиночку.

– А ел он как? – наконец спросила Анна главное. – С аппетитом или так себе?

– Вполне себе с аппетитом, – пожал плечами Степан. – Все пять килограммов бычков сразу и стрескал, за некоторыми даже гонялся.

– Это очень, очень хорошо! Слушай, а никто сегодня не приходил на него поглазеть? – решила уточнить Анна, чтобы подтвердить свою догадку. Однако ответ Степана был неожиданным.

– Да как же! – хохотнул он. – Толпа целая прискакала, отбою от посетителей у нашего дружбана не было. – Степан наконец повернулся к ней, все еще смеясь, но улыбка быстро погасла при виде ужаса в ее глазах. – Ну ты чего? – Он легонько подтолкнул ее плечом. – Шучу же я, это шутка была такая… Да разве ж я дал бы кому его в обиду?! – Степан пытливо заглядывал в глаза Анны, а у той уже появились непрошеные слезы, напридумывала себе того, что могло быть. – Да мы с дядь Мишей как гаркнули, всех разом с горизонта смыло! Ты не думай даже! Ни один и приблизиться не осмелился! Я-то потом тут караулил, а дядь Миша с гарпуном так и ходил окрест.

– Прям-таки с гарпуном? – слабо улыбнулась Анна.

– Ну так да! Понятно, что применять его он бы не стал, но этого и не понадобилось бы, один вид его чего стоил!

Тут Анна уже не выдержала, засмеялась, вытерла-смахнула едва наметившиеся слезы. И вновь между ними повисло многозначительное молчание – такого молчания даже в стенах института не встретишь, да и вообще мало где встретишь, разве что будешь рассекать единолично на яхте посреди какого-нибудь бескрайнего моря.

– Что тогда случилось, Степан? – Анна посмотрела на его правую руку, которая сейчас неподвижно лежала на колене, скрытая широким рукавом куртки. – Дядь Миша сказал, это случилось год назад.

Она уже слышала эту историю из уст дяди Миши, но очень хотелось, чтобы Степан поведал ее своими словами, все же правильно Матвей учил ее, что всегда важно заглядывать в первоисточник, зрить в корень, скажем так. Степан медленно обхватил кружку пальцами. Анна заметила, как напряглись жилы на его шее.

«Ну вот, – пронеслось в голове с укоризной, – опять все испортила. И что ж тебе так покоя-то не дает эта его травма? Какое она вообще к тебе лично отношение имеет? Ты же на улицах к колясочникам не подходишь и не любопытствуешь, отчего у них ноги отнялись?!»

– Сын Мишки… он был крепкий парень, – коротко, обрывисто стал говорить Степан. – Я почти достал его. Катер зажало между причалом и обломками старого сейнера. Я держал его за руку. А сверху… сверху рухнула балка. Весом в полтонны.

Он сделал глоток кофе, скривившись.

– У меня был выбор: отпустить его и подставить плечо под балку или держать, пока нас обоих не раздавит. Я решил, что я сильнее металла. Думал, удержу. – Он издал сухой, надломленный смешок. – Рука просто… сдалась. С хрустом, который я до сих пор слышу по ночам, когда ветер усиливается. Балка упала, стропы лопнули, и его утянуло под киль. Секунда, Анна. Всего одна секунда, и я оказался не спасателем, а просто мужиком с нерабочей клешней.

Анна смотрела, как внизу, в темной воде, промелькнула тень Кеши. Ей хотелось коснуться плеча Степана, но она знала: сейчас это будет лишним.

Когда ее уволили, все обошлось без травм, если не считать душевных. И меньше всего она жаждала тогда сочувствия со стороны бывших коллег. Скорее ей важно было услышать какие-то слова поддержки от Матвея, но их не было, они расстались как совершенно чужие люди, обычный начальник и обычная подчиненная. Вот тогда она на собственной шкуре убедилась, что незаменимых людей не бывает, даже в научной сфере.

– По крайней мере, у тебя была честная катастрофа, – глухо произнесла она. – Стихия. А у меня… у меня был Матвей.

Она вытянула ноги, глядя на свои побитые кроссовки и даже не стараясь тщательно подбирать слова – ей казалось, что в разговоре со Степаном это было бы лишним, так же как в разговоре с любым честным простым человеком, который не ищет тайного смысла между строк, не додумывает варианты, которые оказались за границей сказанного, он просто принимает твою историю как есть, со всеми ее правдами и кривдами.

– Он не просто мой начальник, Степан. Мы были вместе пять лет. Не жили вместе, но я, как девка по вызову, приходила к нему каждую субботу. – Она горько усмехнулась. – Планировали, как будем выращивать кораллы и стареть в какой-нибудь лаборатории на берегу. А потом… – Она снова усмехнулась, чувствуя, как в горле встает привычный комок горечи. – Потом должна была быть экспедиция, но она сорвалась из-за бумажной волокиты. Я полгода выбивала разрешения, подписи, согласования… Я буквально жила в этих папках, чтобы спасти колонию губок. А Матвей… он просто посмотрел на меня через свой стакан со смузи и сказал, что я неэффективна.

Она замолчала, вспоминая детали. А вспомнить было что: ей даже не дали самостоятельно забрать личные вещи из ее кабинета. Вышвырнули на улицу, как нагадившего в ботинок главы дома котенка. Позднее, уже у себя в квартире, разбирая коробку, забранную на посту охраны, она поняла, что в ней много чего не хватает, к примеру папки с ее рисунками, которая лежала прямо на рабочем столе. Анна любила делать зарисовки морских животных, чтобы отвлечься в особо трудные моменты и перезагрузить мозг. Не было там и искусственной розы ручной работы, созданной из мыла, – одного из редких подарков Матвея, – которая так и лежала в прозрачной подарочной упаковке на книжной полке в ее кабинете, наверное, года два, а то и три, все дожидаясь своего часа. Не было даже двух пар ее туфель на высоком каблуке, которые она хранила в нижнем большом ящике рабочего стола – да-да, именно там, а не у себя дома, потому что купила эти туфли исключительно ради корпоративов и никуда больше не надевала.

– Самое смешное – у нас даже не было сцены расставания. Знаешь, с битьем посуды и криками «уходи». Он просто уволил меня. Официальным приказом. С заблокированным пропуском и коробкой вещей у охраны. Я до сих пор не знаю, что случилось. То ли он просто во мне разочаровался, потому что я не смогла победить систему, то ли я стала для него слишком… неудобной. Инвазивный вид в его идеальном аквариуме.

Степан снова повернулся к ней. В свете далекого фонаря его глаза казались двумя глубокими провалами.

«Как две глубоководных впадины, – подумалось ей, – которые до сих пор, между прочим, мало изучены. Любопытно, что они скрывают и как далеко я готова зайти, чтобы полностью исследовать этот вопрос».

– Люди хуже балок, – негромко сказал он. – Балка просто падает. Она не делает вид, что любит тебя, пока ты держишь ее на весу.

– Иронично, правда? – Анна вытерла нос рукавом. – Морской биолог, который не заметил паразита в собственной постели. И спасатель, который не смог спасти того, кто молил о помощи. Мы с тобой – отличная команда для этого маяка. Два обломка кораблекрушения.

Степан протянул ей кружку.

– Пей. Кофе дрянь, зато горячий.

Анна машинально взяла кружку, их пальцы на мгновение соприкоснулись. В этот момент гул маяка над их головами показался не предупреждающим сигналом, а глубоким, понимающим вздохом старого дома, который за свою жизнь видел и не такие поломки.

– А почему ты решила стать морским биологом? – вдруг спросил Степан. – Ну то есть если ты так любишь животных, почему не стала ветеринаром, к примеру?

– Тут все не так просто, – качнула головой Анна. – Я и сама столько над этим думала… Ну, во-первых, все мое детство, по сути, прошло здесь, вот в этой самой сторожке, вплотную к морю. А во-вторых, я всегда мечтала о большом хозяйстве, как у моей прабабушки, хотя я ее не видела никогда даже и о хозяйстве том знала только по рассказам моей бабушки Тамары, но так она сочно рассказывала, так все живо стояло у меня перед глазами, что – вот. Как-то это совместилось у меня в голове – животные и море. Ну и потом я кошек, к примеру, никогда не любила и не понимала. Поэтому у меня их никогда и не было в детстве и сейчас бы не завела. Вот есть кошки у моей соседки по площадке – спасибо, наслушалась я историй.

– Что за истории? – полюбопытствовал Степан. – А то я все думаю кота себе завести, все же не так тут одному одиноко будет.

– Вот, кстати, про кота! – оживилась Анна. – Соседка как-то раз психанула и решила наконец кастрировать кота, а котов всего у нее два, то есть один кот, вторая кошка. И эти двое брат и сестра. Кот вошел в половозрелый возраст и начал бесконечно орать, пытаться обрюхатить сестру и порой метить вещи. И вот дочь соседки отнесла кота в клинику, возвращается с кастрированным. Врач взял за операцию что-то как-то овердофига денег. Даже не представляю, за что – за наркоз, может? Потому что сам процесс кастрации – это один чик, то есть два чика, но в случае с соседским котом и правда получился один чик.

– Как это?

– А вот так. Звонит этот врач соседке уже после операции и говорит примерно следующее: «У вашего кота только одно яйцо, его я удалил, а второе где-то там у него внутри, это надо делать полостную операцию, я не стал». Она его спрашивает: «Ну кот теперь не сможет иметь детей? Орать не будет? Метить не будет?» Врач ответил расплывчато: «Скорее всего, нет». Я, конечно, все это услышав, как борец за справедливость, сразу начала возмущаться и ей мозг выносить. Звони, говорю, ему завтра утром и требуй, чтобы доводил дело до конца! Что значит «скорее всего»? То есть, может, будет, а может, не будет? Вы кота зачем кастрировать отдавали? Вот чтобы этого всего наверняка не было. И что мешало врачу, пока кот был под наркозом, провести полостную операцию? Что значит «второе яичко где-то внутри»? Где-то там – это где? В области сердца? Вас банально обманули, да еще и денег столько взяли! «Ну ладно, – отвечает соседка, – посмотрим… Вряд ли кот будет счастлив, если ему полостную операцию будут проводить». Я в ответ: «Вряд ли кот будет счастлив, если нассыт в ботинки твоего мужа и тот его на улицу выставит!» Короче, столько переживаний – и все из-за кошачьего яйца.

– Да уж, – рассмеялся Степан, – ужас и страсти. А мне только милые истории про котов рассказывали.

– Ну не знаю, – покачала головой Анна, – я что-то наслушалась… Ты знаешь, что коты пьют вообще из всего, что плохо стоит? Вот для них поставлена мисочка с чистой водичкой, но они пьют везде, где находят жидкость. Опять же, из рассказов соседки: наливает она себе водички в кружку – потому что по утрам у нее ритуал: водичка, потом кофе, потом чай, – ставит на стол, не успевает оглянуться – этот ее недокастрат уже на столе и пьет. Ладно, она это молча терпит. И вот кот попил, поднял над кружкой лапу, типа она ему пройти мешает. Нахал? Нахал. Ладно, она убрала кружку, кот сделал пару шагов и спрыгнул на пол. Казалось бы, ничего такого, а на деле целое представление. И это еще что. Кошка ее вообще принципиально пьет воду только из открытого крана в ванной. Ниоткуда больше, и неизвестно почему. Дочь соседки уверяет, что это потому, что кошка любит водопады. Нет, ты понимаешь, да? Чувствуешь размах? Ее величество любит водопады!

Степан смеялся уже в голос, и Анна тоже засмеялась, ну просто невозможно было не засмеяться, слыша его заразительный смех. Потом они просто сидели, каждый вспоминал что-то свое.

– Завтра, возможно, приедет комиссия, – напомнил Степан, глядя на горизонт.

– Пусть едут. – Анна сделала глоток обжигающей жижи. – У нас есть морская свинья Кеша, компромат на Льва и две пары рук, которые, может, и не идеальны, но еще на что-то годны. Поборемся.

– Кеша, значит? – хмыкнул Степан.

– Кеша, – подтвердила Анна, и ее глаза озорно сверкнули.

– И почему же Кеша?

– А почему бы и нет? – с улыбкой ответила она, думая совершенно о другом, с легким вызовом глядя в глаза Степану.

Момент был настолько хрупким, что казалось, любой лишний звук рассыплет его в пыль. И звук раздался. В кармане куртки Степана надрывно и дребезжаще, как старый трактор, завыл мобильник.

Степан недовольно поморщился, выудил старую «Нокию», экран которой был исцарапан так, будто ею открывали пивные бутылки, и поднес к уху.

– Да, Люда. В два часа ночи? У тебя там что, цунами?

Анна замерла, наблюдая, как лицо Степана из задумчиво-печального превращается в маску холодного, ироничного спокойствия. На том конце трубки голос Люды из «Волны» звучал так громко и панически, что Анне были слышны отдельные слова: «…приперся!», «…пьяный в стельку!», «…букетом своим, как веником, машет!».

– Тише, Люда, – осадил ее Степан, уголок его губ пополз вверх. – Ну узнал он, что Анна перевезла вещи. И что? У него поднялось давление или упала самооценка?

– Степа, ты не понимаешь! – запричитала Люда. – Он когда услышал, что она днем с тобой уехала, так взбесился, что горшок с геранью в холле опрокинул. Орал, что «эта столичная выскочка еще узнает, чьи это берега». Сейчас в машину прыгнул, кричал, что едет на маяк наводить порядок. Не дай бог, он там делов натворит!

Степан коротко хохотнул. Звук был сухой и многообещающий, как хруст сухих веток перед костром.

– Жду не дождусь, – пробасил он. – Пусть приезжает. Как раз давно хотел проверить, как его кашемировое пальто сочетается с морской тиной. Давай, Люда, ложись спать. Утром выставишь ему счет за герань.

Он нажал отбой и убрал телефон.

– Наш кавалер пяти орденов и семи печатей Лев Александрович в ярости, – сообщил он Анне. – Движется в сторону эпицентра. Похоже, его биологический ритм сбился из-за избытка виски.

Анна порывисто встала, поправляя куртку. Она была настроена дать отпор этой хренидомонаде беспардонной, однако не здесь и не сейчас, еще вот только ей не хватало с пьяными мужиками разборки устраивать – одну она уже пережила, и ей этого пока было более чем достаточно.

– Мне, наверное, лучше уйти. Если он меня здесь застанет… Я не хочу, чтобы у тебя были из-за него проблемы. Пойду в квартиру.

Степан тоже поднялся – медленно, возвышаясь над ней, как скала. У Анны от этого что-то робко мелькнуло внутри, в самом низу живота, вот будто одновременно сжалось и разлилось теплом, так что ноги слегка задрожали.

– Одну в город? Ночью? К пьяному Льву под колеса? – Он покачал головой. – Нет, биолог. Это нерационально. Ты для него сейчас как красная тряпка. А как же он? – Степан кивнул в сторону затона с ее Кешей. – Если Лев решит выместить злость на имуществе или, не дай бог, на животном? Я один тут везде не услежу.

Анна посмотрела на темную воду, где Кеша пустил фонтанчик брызг. Мысль о том, что разъяренный Лев может как-то навредить ее питомцу или устроить погром на причале, заставила ее похолодеть.

– Значит, остаюсь, – решительно сказала она. – Но спать я буду в эллинге, рядом с Кешей.

– В эллинге ты к утру превратишься в губку от сырости, – отрезал Степан, направляясь к своей маленькой сторожке, прилепившейся к подножию маяка. – Пойдешь в сторожку. Постелю на диване. Он скрипит, зато там сухо и пахнет не только рыбой и водорослями.

Сторожка Степана была воплощением сурового мужского минимализма: старый радиоприемник, стопки карт, запах печного дыма, махорки и – внезапно – чистого постельного белья.

– Заходи, – он придержал дверь. – Засов я закрою. Так что если вдруг по нужде захочешь выйти или еще чего понадобится – постучишь. Ну в крайнем случае в форточку крикнешь, тогда точно услышу. Если Лев решит штурмовать маяк – у меня есть весло и отличное знание ненормативной лексики. Он не пройдет.

Анна переступила порог, чувствуя, как ироничная комедия ее жизни делает очередной крутой поворот. Несколько часов назад она планировала месть Льву Каменеву, а теперь ночевала в хижине бывшего спасателя, охраняя морскую свинью Кешу от пьяного чиновника.

– Степан? – позвала она, когда он уже выходил обратно на крыльцо, чтобы покараулить.

– М-м?

– Ты правда ударишь его веслом?

Степан обернулся в дверном проеме. В темноте его силуэт казался частью самого маяка – таким же древним и непоколебимым.

– Только если он произнесет твое имя, – хмыкнул он. – Вряд ли он сюда сунется, только если совсем уж крыша подтекла. Но лучше перебдеть, чем недобдеть. Ложись, Анна. Завтра будет длинный день.

Когда дверь закрылась, Анна опустилась на жесткий диван. Гул маяка здесь, внутри, ощущался всем телом – низкая, вибрирующая нота, которая странным образом успокаивала. Иногда, если был штиль и видимость хорошая, они с дедулей поднимались на самый верх башни. Дед отпирал тяжелую дверь, и они кружили по винтовой лестнице, пока не оказывались в стеклянной будке фонаря. Оттуда открывался вид, от которого у Анны захватывало дух: море до горизонта, гладкое, как зеркало, небо, усыпанное звездами, и тонкая полоска берега с редкими огоньками города.

Дед включал маяк – ненадолго, на несколько минут, просто показать внучке, как это работает. Линзы, похожие на гигантские бриллианты, начинали вращаться, луч света вспарывал темноту, уходя далеко-далеко в море, предупреждая корабли: здесь берег, здесь камни, здесь можно разбиться.

– Он как сторож, – говорил дед, глядя, как луч режет ночь. – Стоит себе, не спит, смотрит. Кому-то дорогу освещает, кого-то предупреждает, а кого-то и домой зовет. Люди на кораблях его видят и знают: там земля, там жизнь, там ждут.

Анна молчала, прижимаясь к деду, чувствуя тепло его руки на своем плече. Внизу шумело море, над головой мерцали звезды, а маяк вращал свой золотой глаз, разрезая тьму на тысячи маленьких теней.

Потом они спускались вниз, и дед заваривал чай – крепкий, черный, с чабрецом, который он сам сушил летом. Они пили его из граненых стаканов с подстаканниками, грызли сушки и слушали радио. Приемник к тому времени обычно находил какую-нибудь волну с музыкой – старые песни, романсы, иногда джаз.

– Дедуля, а ты когда-нибудь уедешь отсюда? – спросила она однажды вечером, глядя в темноту за окном.

– Куда ж я уеду? – удивился дед. – Я и маяк – мы одно целое. Он без меня погаснет, а я без него – потеряюсь. Нет, малая, здесь мой дом. Здесь и умру.

– Не говори так! – испугалась Анна.

– А что такого? – Дед улыбнулся в усы. – Умирать не страшно. Страшно жить зря. А я свою жизнь прожил не зря. Ты вон у меня какая выросла, корабли целыми ходят, маяк светит. Все правильно.

Она не понимала тогда, как можно спокойно говорить о смерти. Но запомнила эти слова – и жесткость дедовой руки, и запах табака, и тепло стакана в ладонях.