Глава 28

Они наводят такой шорох, что в баре едва не трещат окна.

Победа была непростой. А игра – одной из самых сложных из всех, что им еще предстоит. Радоваться рано, впереди еще много игр и соперников, но сейчас ребята просто выдыхают и расслабляются, потому что уровень напряжения на поле просто зашкаливал.

Нолан договорился, и их пустили в бар «У Джо», закрыв глаза на то, что многим из них еще далеко до 21 года.

Команда заняла места в самом центре и полтора часа все просто скандировали название своего колледжа и радостно расплескивали пиво по сторонам.

– Крутой был день! – кричит Тим. – Крутецкий! Прям как я.

Ребекка закатывает глаза, но все равно улыбается.

У нее легко на душе.

За последнее время – впервые легко.

Она не чувствует себя разбитой, не чувствует, как от вины перехватывает в горле. Она просто рада быть здесь, со своими друзьями, радоваться победе, как обычная девчонка.

В какой-то момент это безграничное счастье так сильно давит на нее, что она не выдерживает – выходит на улицу и набирает номер Мэтта.

Она понятия не имеет, что скажет ему.

Страшно даже подумать. Поэтому она не позволяет себе опомниться – набирает и ждет, затаив дыхание.

Мэтт берет трубку сразу же. Ему хватает секунды, чтобы ответить.

– Ребекка? У тебя все в порядке?

В его голосе беспокойство такое острое, что Ребекка невольно улыбается. Она прекрасно его понимает. Это просто пришло к ней – желание всегда знать, что он в порядке. Что ему тепло, сухо и спокойно. Что ничто ему не угрожает.

Очевидно, он чувствует то же самое.

– Да, в порядке.

– Просто ты никогда мне не звонишь.

– Я… Правда?

Она пытается вспомнить. И правда – никогда. И почему? Оказывается, его голос такой приятный, когда звучит через десятки миль от нее. Хотя, о чем это она? Его голос всегда, абсолютно всегда для нее приятный, и с этим ничего не поделать, какими бы смешанными не были ее чувства.

– Да. Не звонишь.

– А сейчас вдруг захотелось.

– Ребекка, ты пьяна?

Она слышит в его голосе улыбку и словно наяву видит, как растягивается, как освещается его лицо от этой улыбки. Такое хмурое, небритое лицо с щетиной, от которой у Ребекки всегда зуд в кончиках пальцев – ей постоянно хочется его трогать, гладить, проводить по его подбородку пальцами.

– Я выпила всего пару глотков пива.

– Тогда я не понимаю.

– Я тоже. Я тоже не понимаю, Мэтт.

Ей становится тяжело дышать.

Желание оказаться рядом с ним прямо сейчас – оно такое сильное и острое, что она едва не задыхается. Берет себя за горло и держит, как будто это поможет воздуху быстрее циркулировать.

Мэтт молчит – слушает ее дыхание. После чего сглатывает, и она ощущает, как грубеет его голос. По-хорошему грубеет, словно он напряжен, но только потому что она не рядом. Словно все его нутро сейчас тянется к ней, и он напряжен от возбуждения и предвкушения, потому что знает – вот-вот произойдет что-то.

Что-то так несвойственное им.

– Где ты? – спрашивает он, и голос его такой низкий, такой будоражащий.

Ребекка едва не теряет сознание.

– В баре.

– Я сейчас за тобой приеду.

– Нет, – резко отвечает она, а потом смотрит перед собой и понимает… Что да. Да и еще раз да. – Я сама приеду. Дома кто-нибудь есть?

– Родители с Эстер поехали на ужин к Филипу и Нолану.

– Значит… ты один?

– Да.

И это не просто «Да».

Это такое тугое, такое сильное, наполненное любовью и диким желанием «Да, да, да!»

Такое «Да», после которого нет пути назад.

Ребекка закрывает глаза и понимает, что больше не хочет оставаться здесь ни на секунды. Поразительно, правда? Здесь все ее друзья, люди, которые поддерживали в ней жизнь все эти годы, но прямо сейчас она хочет оказаться от них подальше.

– Я… Я сейчас, только найду ключи и…

– Уверена, что мне не стоит тебя забрать?

– Нет. Я скоро.

Она кладет трубку и начинает рыться к своем рюкзаке в поисках ключей от машины.

Руки трясутся, в горле горит. Она вываливает половину содержимого рюкзака на землю, чертыхается, наклоняется, чтобы сгрести все обратно.

А когда выпрямляется – перед ней стоит мужчина. Высокий мужчина в пальто и стильном шарфе. Он улыбается, и Ребекке на секунду кажется, что его лицо ей безумно знакомо.

Так знакомо, словно она не просто видела его однажды мельком в магазине, а будто знала его. Знала близко, отчетливо. Знала, как саму себя.

– Вот, вы обронили, – он протягивает ей ключи от машины.

Ребекка берет их в руки, слегка касается пальцев мужчины своими.

Его глаза…

Они такие голубые и яркие. Где же она их видела?

– Спасибо, – шепчет она, не в силах отвернуться.

Мужчине не больше сорока, он высокий, статный, есть в нем что-то смутно родное, и Ребекка чувствует, как сердце разгоняется у нее под ребрами, выбивая какой-то ускоренный ритм.

– Всего хорошего, – отвечает он и отходит.

Ребекка еще пару минут смотрит ему в спину, а потом смахивает это странное ощущение, тряхнув головой. И как будто ничего не было. Наваждение проходит так же быстро, как и появилось.

Когда она входит в дом, верхний свет горит только на кухне. В гостиной бледно светит настольная лампа. Мэтт сидит на диване у телевизора, но, увидев ее, встает и выглядит…

Ох.

Как будто прямо сейчас влюбляется в нее снова.

Как будто Ребекка становится его душой в эту самую секунду.

Они оба словно сейчас встречаются и вот-вот познакомятся, но уже знают, что созданы друг для друга.

– Ребекка, – говорит он тихо.

Она хочет броситься к нему и обнять так крепко, чтобы слиться с ним. Чтобы горло перехватило, ей не нужен воздух, когда он рядом.

Но она ступает осторожно, шаг за шагом, пока они не оказываются так близко, что она может чувствовать его запах и ощущать, как горит его кожа под футболкой.

– Я…

Он не дает ей договорить.

С глубоким, гортанным стоном хватает ее и вжимает в себя, целуя.

Ребекка отвечает на его поцелуй так, как будто он – вода, а она шла по пустыне всю свою жизнь.

Будто его губы – это ее стихия, ее жизнь, ее кислород.

Она целует его, крепко держась за его плечи, потому что уверена – если он отпустит ее, то она рухнет на пол замертво.

Они целуются, и мир замирает. Он не существует. Ничего нет вокруг, только он и она, одна живая масса в пустоте.

Язык Мэтта скользит в ее рот, Ребекка принимает его с удовольствием, с благодарностью, скулит, словно сама стала волком и вот-вот обратится.

Она чувствует, как все мертвое, все полудхлые клетки оживают, раскрываются, требуют еще и еще.

Тело горит, коленки дрожат, Ребекка прижимается к Мэтту так тесно, что между ними уже нет ничего – никаких преград, никакого пространства.

«Я хочу тебя, – думает она. – Только тебя. Больше всего на свете. Сейчас».

Мэтт как будто читает ее мысли или же просто чувствует – по ее дрожи и запаху, по тому, как жадно она хватает его губы, как царапает короткими ногтями его плечи.

Он отрывается и заглядывает ей в глаза. Взгляд у него мутный. Ребекка ощущает его возбуждение сквозь свои джинсы и его штаны. Она прижимается к нему, ничего не боясь.

Это ее мужчина.

Ее волк.

Ее родственная душа.

Да, внутри нее все еще куча противоречий и страхов, с которыми ей предстоит бороться, но прямо сейчас она умрет, если не впустит его в себя, если не отдастся, если не позволит взять себе.

– Мэтт, – хрипит она и снова касается его губ, только теперь почти невесомо, очень осторожно.

– Да, – отвечает он. – Я знаю. Знаю.

Она обхватывает его ногами, когда он поднимает ее на руки и несет.

Ей плевать куда.

Хоть на край света, хоть в чертов ад.

В его руках ей так прекрасно и сладко, что она полностью подчиняется и отпускает себя.

Пусть.

Забирай меня.

Забирай меня всю, я твоя, твоя, твоя, создана для тебя. Рождена для того, чтобы быть твоей.

Ребекка теряет рассудок.

Когда Мэтт опускает ее на простыни, а потом на пару секунд отстраняется, оглядывая ее с головы до ног. Она горит от его взгляда, от того, как он дышит. Она горит, прекрасно понимая, что сейчас случится.

И это совсем не то же самое, что было с Гейлом.

Ребекка хочет Мэтта. Не просто чтобы было, не только ради того, чтобы утолить свою жажду секса. Она хочет принадлежать ему.

Она хочет его до потери сознания, она не может спокойно лежать, все ее тело тянется к нему, просит ласки, умоляет его…

– Раздень меня, – просит она, и Мэтт не смеет ослушаться, возможно, потому что и сам больше не может терпеть.

Он снимает с нее кофточку, потом – джинсы.

Все это время она пытается сосредоточиться на нем, на его теле, его взгляде, но это так сложно, когда его пальцы касаются ее кожи.

Они садятся друг напротив друга. Ребекка такая маленькая рядом с ним. Мэтт стягивает с себя футболку, а потом осторожно, как будто боясь спугнуть, ведет по спине Ребекки ладонью и притягивает ее к себе.

Она горит.

Она полыхает, в ней столько огня, что можно спалить не только этот дом, но и весь город дотла.

Ребекка прижимается к нему и чувствует, как его пальцы расстегивают ее лифчик. Как он рывком отбрасывает его в сторону.

Голой грудью прямо к его груди.

Мэтт издает стон, который переходит в мирное возбужденное рычание, и они снова сплетаются языками, как сумасшедшие, как будто они оба теряют рассудок. Наверное, так и есть. Наверное, они сейчас отключатся, а проснутся уже в какой-то другой жизни, потому что невозможно остаться трезвыми и живыми, когда от желания горит все тело.

На ней только трусики. На нем – домашние штаны, от которых он избавляется.

Все, чтобы они были в равных условиях.

Хочется наброситься на него и заставить взять ее.

Но, в то же время, это желание такое сладкое, предвкушение такое манкое, что Ребекка хочет продлить его, сохранить в себе подольше.

Мэтт целует ее шею, осыпает мелкими прикосновениями губ. Ребекка закрывает глаза.

Что она делает? Почему спит ее совесть? Почему кроме этого желания – острого, как лезвие ножа, ничего больше  осталось?

Она цепляет пальцами резинку его трусов и стягивает их вниз, пока его член не оказывается на свободе.

Ребекка оглаживает его пальцами.

Мэтт делает паузу в поцелуях, наблюдая за ее движениями, как завороженный.

У него большой член. Большой и прямо сейчас очень крепкий, он хочет ее до безумия.

Ребекка сглатывает слюну.

Осознание, что она хочет его в себя, делает ей практически больно, но она не может остановиться. Ей это нужно, как воздух.

Мэтт даже мечтать не мог, что когда-нибудь это произойдет.

Что они с Ребеккой, связанные душами, но такие далекие друг от друга, будут лежать в одной постели и любить друг друга.

Именно любить, иначе Мэтт и не смог бы это назвать.

Только любовью – хищной, сверхъестественной любовью.

Он входит в нее, и мир разваливается на куски. От него остается только пыль, и они с Ребеккой в кучке этой пыли. Они отдаются друг другу, и не остается ничего больше. Плевать на все.

Она тугая и девственная. Когда Мэтт преодолевает эту преграду, собирая капельки слез с глаз Ребекки, его волк сливается с ним воедино. Это даже не секс, это танец душ, это вой сирены в голове, это соединение с природой, с воздухом, со своим собственным «я».

Ребекка распахивает глаза, ноги ее дрожат. Возможно, она бы плакала навзрыд от боли, но Мэтт вытягивает из нее ту боль, оставляя только наслаждение.

Он чувствует капли ее крови на простынях и члене, и это лучшее, что она может дать ему.

Он целует ее и благодарит.

Он целует ее и едва не плачет от переизбытка чувств.

Никогда еще он не чувствовал себя так гармонично. Как будто вся его жизнь – с самого рождения и год за годом – вела к этому моменту.

Он двигается внутри нее медленно, сладко. Хочет продлить их общее удовольствие. Ребекка задыхается и тянется к его губам, чтобы он поделился с ней воздухом, чтобы помог остаться в сознании.

Это так сложно – ходить по краю и оттягивать оргазм. Каждый раз всего на секунду, а потом снова к краю, и так, пока терпение не иссякнет совсем.

Это словно не оргазм, а взрыв небес над головой. Ребекка вскрикивает, прижимается к нему всем телом. Мэтт подхватывает ее бедра, входит рывком еще один раз и…

Они кончают в одну секунду, соединяясь в одно существо в этот момент, больше нет ни Мэтта, ни Ребекки, только их чувства, их нервные окончания, их облегчение после того, что произошло.

Плохая была идея – пойти на пробежку вместе.

Совсем недавно они не могли поделить тропу, по которой оба привыкли бегать, а вот теперь Ребекка бежала с Мэттом плечо к плечу и чувствовала себя просто потрясающе.

Они не спали.

Совсем.

Всю ночь напролет занимались сексом, и ей удивительно, как у нее нашлись силы на спорт после такого.

Но секс с Мэттом не выматывал. Наоборот, он был как пластырь на содранной коленке. Или как заживляющая мазь.

Они молча бегут, Ребекка слышит его дыхание и чувствует приятную ноющую боль внизу живота. Это хорошая боль, ради такой боли хочется вставать по утрам.

Ребекка была уверена, что ей понадобится время наедине с собой, но оказалось, что нет.

Вовсе нет.

Она чувствует тело Мэтта рядом, ощущает его запах и шорох его кроссовок по земле, и ей настолько уютно, что она готова бежать годами. Лишь бы он бежал рядом с ней.

Родители отчаянно делают вид, что не понимают, что происходит, когда они возвращаются с пробежки.

Ребекка исчезает в своей спальне, красная, как помидор, а Мэтт идет к холодильнику и достает газировку.

Ему не стыдно за звуки, которые они издавали ночью.

Ему не стыдно за запах, которым наполнился дом.

Не стыдно за свое довольное лицо сейчас, за засосы на шее, на которые он так и не запустил регенерацию, за то, что глаза у него пьяные и счастливые.

– Что? – спрашивает Мэтт, понимая, что мама смотрит на него слишком долго.

Он не понимает, что означает ее взгляд. Она как будто рада и озадачена одновременно.

– Вы не слишком торопитесь?

– Мам.

– Я просто спросила… Еще вчера Ребекка знать тебя не желала, а теперь вы ведете себя, как пара, и это… Странно.

– Ничего странного нет, – отвечает он спокойно. – Ничего странного.

Они не успевают больше ничего сказать, потому что на кухню входит Эстер, и она не собирается деликатничать, как родители, а сходу начинает язвить. Но Мэтт все равно ей рад, ведь лучше подростковый сарказм Эстер, чем мамины нотации, к которым прямо сейчас он совсем не готов.