Глава 12

Маша

Было не просто обидно. Было горько, унизительно и больно до тошнотворного спазма где-то под рёбрами. Внутри всё сжалось в крошечный, но невероятно плотный и колючий ком — будто проглотила осколок льда, утыканный иглами. Вот она, судьба, преподнесённая дурацкой девичьей шалостью! Ну и ладненько. Ну и чудесно. Я больше не хочу его видеть. Точка. Ни в этих ярких, пугающих снах. Ни в мутных отражениях зеркал. Нигде. Никогда.

Именно поэтому, наскоро собрав сумку и бросив маме на ходу «у меня дела», я вскочила на последний автобус до Москвы. В полупустом, пропахшем бензином и затхлостью салоне я сидела у окна, уставившись в чёрное заледеневшее стекло, и боролась с собой. Дремала урывками по пять-семь минут, а потом вздрагивала от каждого толчка на ухабе, от каждого скрипа двери, заставляя себя широко раскрывать глаза, чтобы не провалиться. Не провалиться туда, где его мир, его каменные стены и его взгляд, полный непонятных мне претензий и… чего-то ещё. Приехала затемно, в пустую квартиру — Вика, как обычно, пропадала неизвестно где. Не включая свет, я побрела на кухню, налила себе две огромные кружки самого крепкого, почти чёрного кофе из наших запасов и выпила их одну за другой, стоя у холодного окна и глядя на редкие огни спящего города. Жидкость обожгла язык и горло, сердце затрепыхалось, как пойманная птица, но тягучая волна сна отхлынула, подарив несколько драгоценных часов мнимой ясности.

Днём я пыталась занять себя до предела. Отдраила до блеска уже чистую плиту. Перетряхнула весь гардероб, хотя стирала неделю назад. Раскрыла конспекты, пытаясь впихнуть в голову даты и термины. Но тяжесть наваливалась физически, как мокрая шуба. Веки наливались свинцом, ресницы слипались, а буквы на странице начинали плыть и расползаться, словно написанные на воде. Я шлёпала себя по щекам — сначала легко, потом всё сильнее, вставала и ходила кругами по комнате, бормоча про себя бессвязные обрывки стихов.

— Ты в порядке? — Вика, вернувшаяся с пар, замерла на пороге, рассматривая меня. — Маш, на тебе лица нет. Совсем. Ты как призрак, бледная, глаза ввалились.

— Всё нормально, — буркнула я, с усилием фокусируя на ней взгляд.

— Слушай, а что сделать, чтобы совсем не спать? Ну, есть же какие-то способы?

Она смотрела на меня, будто я предложила отрезать себе палец.

— Ты с ума сошла? Иди спать, немедленно! Ты себя в могилу загнать хочешь? Ты же еле на ногах стоишь!

— Не хочу спать, — упрямо повторила я, и мой голос прозвучал сипло и странно.

— Ну, как знаешь, — пожала она плечами, и в её глазах читалось беспокойство, смешанное с раздражением. — Только потом не ной, что голова раскалывается.

Она ушла в комнату, и вскоре оттуда донёсся ровный, беззаботный храп. А я осталась одна. Бродила по квартире, как неприкаянная тень, потом, не вынеся гнетущей тишины и духоты, которые сами по себе были снотворным, вышла в подъезд. Там пахло сыростью, ржавчиной и старым кошачьим кормом. Я села на ледяную бетонную ступеньку, прислонилась головой к холодным перилам и проваливалась в короткие, обрывистые провалы забытья. Дремала по две-три минуты, а потом вздрагивала и открывала глаза от каждого скрипа входной двери, от далёких шагов на улице, от собственного учащённого сердцебиения. Потом, окоченевшая, вернулась в квартиру, нашла на дне чайника горький, остывший кофейный осадок и выпила его, морщась.

На занятиях я впивалась ногтями в ладони до боли, до белых лунок, кусала внутреннюю сторону щеки, пока не чувствовала солоноватый привкус крови, пила воду мелкими, частыми глотками, заполняя желудок холодной тяжестью. Преподаватель по древнерусской литературе, заметив мой стеклянный, отсутствующий взгляд, сделал мне тихое, но строгое замечание. Я кивала, ничего не понимая. К вечеру я была похожа на выжатый, высушенный на ветру лимон — сморщенная, жёлтая, с трясущимися руками. Шла домой, почти не видя дороги, спотыкаясь о невидимые неровности асфальта и бордюры.

Дома я, не снимая даже куртки и сапог, побрела в ванную. Не думая, не рассуждая, повернула кран с ледяной водой на полную и шагнула под душ. Прямо в одежде. Жестокий, обжигающий холод хлестнул по голове, по плечам, хлынул за воротник, заставив захлебнуться и закричать от шока. Я стояла, трясясь мелкой дрожью, зубы стучали, но сознание пронзила острая, почти болезненная ясность. На несколько драгоценных минут. Вытерлась наскоро полотенцем, натянула сухой, грубый свитер, который кололся и чесался, и села за стол. Раскрыла учебник. «Не спать. Только не спать. Не видеть его», — бормотала я беззвучно, как заклинание.

Но тело — предатель. Оно мудрее отчаянной воли. Медленно, неотвратимо, как заходящее солнце, моя голова стала клониться к раскрытой книге. Веки, тяжёлые, как свинцовые ставни, опустились. И чёрная, густая, беспробудная тьма накрыла меня с головой, смыв последние остатки сопротивления.