Глава 13

Маша

Я лежала на чём-то невероятно мягком, упругом и тёплом. Это не был стол, не диван и уж точно не страницы «Слова о полку Игореве». Я открыла глаза.

Прямо надо мной, в считанных сантиметрах, было его лицо. Игнат. Я лежала… на его голой груди. Щекой чувствовала твёрдые мышцы, тепло кожи, ровный, сильный стук сердца под рёбрами. Он смотрел на меня сверху вниз, и на его обычно суровом, замкнутом лице была улыбка. Не торжествующая, не насмешливая. Облегчённая. Бесконечно, до дрожи в руках, нежная.

— Боги… — прошептал он, и его низкий голос был хрипловатым от сдерживаемых эмоций. — Ну, наконец-то. Что с тобой, крошка? Почему ты… почти пустая? — Его чёрные глаза, в которых сейчас не было и намёка на холодный металлический блеск, а только тёплая, живая, бездонная глубина, смотрели с такой сосредоточенной заботой, что у меня внутри всё перевернулось и ёкнуло, как от внезапной боли.

— Опять ты, — выдохнула я, и в этих двух словах вылилась вся моя накопленная усталость, злость и беспомощность.

Я попыталась оттолкнуться, сесть, но его рука на спине даже не дрогнула. Тогда я инстинктивно потянулась свободной рукой к своему предплечью — к тому самому месту, где в прошлый раз оставила кровавые царапины. Ущипнуть. Ударить. Сделать что угодно, лишь бы вырваться из этого сна, из этой невыносимой близости.

— Нет! — его крик был резким, почти яростным, и в нём звенел неподдельный испуг. Он перехватил мою руку в воздухе, его пальцы сомкнулись на моём запястье не больно, но так твёрдо, что любое движение стало бессмысленным. — Не смей. Больше никогда. Слышишь?

— Пусти! Мне же больно! — я дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но его захват был как тиски, обтянутые бархатом — непреодолимыми, но не жестокими.

Вместо того чтобы отпустить, он перевернул нас одним плавным, уверенным движением. Я оказалась на спине, на мягком ложе из мехов и тканей, а он накрыл меня сверху, опершись на локти, чтобы не давить всей тяжестью. Его огромные, кожистые крылья, тёмные, как ночное небо, были сложены за спиной, образуя над нами тёмный, уютный шатёр, отсекая остальной мир. В этом замкнутом пространстве пахло только им — дымом, кожей, чем-то диким и древним — и мной, пропахшей кофе, городской пылью и страхом.

— Я так соскучился, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего виска. Он глубоко, с наслаждением вдохнул, будто мой запах был для него воздухом. — Ты пахнешь кофе, холодной водой и… изнеможением. Что ты с собой делала эти дни?

— Ага, «скучал», — я фыркнула, снова пытаясь выскользнуть, но его тело было неподвижной скалой, нагретой изнутри. — Я всё видела. Очень трогательно. Теперь пусти меня.

— Почему в тебе почти не осталось энергии? — он приподнялся ещё, чтобы лучше видеть моё лицо, его брови сошлись в тревожной, строгой складке. — Ты что, колдовала? Или заболела? Скажи мне. Пожалуйста, Мария.

— Не твоё дело, — бросила я, отводя взгляд куда-то в сторону, на резные деревянные балки потолка.

Он тяжело, сдавленно вздохнул, как человек, с трудом сдерживающий порыв. Вместо того чтобы трясти меня или кричать, он… опустил голову. Прижался лбом к моей груди, прямо туда, где под тонкой тканью свитера стучало моё взбудораженное сердце. Я опустила голову, чтобы посмотреть, что он затеял, но он не отпускал. И тогда я почувствовала.

От точки соприкосновения, от его лба, в меня хлынула энергия. Не какая-то эфемерная магия из сказок, а самое настоящее, живое тепло. Яркое, золотое, почти осязаемое. Оно вливалось в моё истощённое, промороженное тело, как нектар в высохший цветок. Разливалось по венам, согревая окоченевшие пальцы, наполняя лёгкие полной грудью воздуха, вымывая свинцовую муть из головы. Это было похоже на то, как замерзающий человек вдруг оказывается у пылающего камина. Невероятное, почти болезненное блаженство.

— Что? Что ты делаешь? — закричала я, испугавшись этого странного, интимного вторжения, и забилась в его руках, но он лишь прижался ко мне крепче, превратив объятие в незыблемую крепость.

— Лечу свою глупышку, — прошептал он прямо в ткань моего свитера, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только бесконечная, сокрушительная нежность, от которой перехватывало дыхание. — Так нельзя. Нельзя доводить себя до такого. Ты теперь часть меня. Твоя боль — моя боль. Твоё истощение — моя пытка. Я чувствовал каждую твою минуту твоей боли, каждую твою попытку убежать.

— Я не твоя! — выдохнула я, но протест уже был слабым, формальным.

Прилив сил был настолько реален, что я почти почувствовала, как по телу пробегают мурашки от оживающей крови. Дрожь в коленях утихла, туман перед глазами рассеялся, открыв ясную, тревожную реальность этого сна.

— Может, теперь мы сможем поговорить? — предложил он, поднимая голову. Его глаза, тёмные и серьёзные, искали мой взгляд, требовали его. — Спокойно. Как двое разумных существ.

— Нет, — я снова уставилась в потолок, в узоры теней от свечей, играющие на тёмном дереве. — Сделай только одно. Сделай так, чтобы я больше никогда тебя не видела. Вот и всё, что мне нужно. Больше ничего.

— Боги, Мария… — в его голосе прозвучало настоящее, невыдуманное страдание и полное недоумение. — Что за безумные слова?

Он начал говорить. Медленно, тщательно подбирая слова, будто переводил с древнего, забытого языка на мой. Он рассказывал об Истинных. Не о «суженых-ряженых», а о второй половинке самой души, о единственном отзвуке во всей вселенной, который делает твоё существование полным. О том, что моё неумелое, детское заклятье сработало, как ключ, повёрнутый в спасительном замке, который он искал веками. Что мы связаны теперь не просто магической нитью приворота, а чем-то несравненно более глубоким — самой основой нашего естества. Что по законам его клана, по их древним и неумолимым обычаям, я уже его жена, потому что он поставил на меня свою печать — этот серебряный браслет на запястье, — а я её приняла, пусть и не ведая, что творю. Что через двадцать пять дней, в ночь полнолуния, он откроет стабильный портал в моём зеркале, и если я решусь шагнуть в него, мы обвенчаемся в горном храме его предков, перед лицом его богов и его рода.

— А та девушка… — сорвалось у меня вопреки желанию.

— Дана, — он произнёс это имя, и в его тоне прозвучала усталость и досада. — Моя бывшая невеста. Помолвка была объявлена за пару дней до того, как ты… до всего этого. Я расторг её, как только понял, что случилось. Она не поверила, что у меня появилась жена. Пришла, чтобы… оспорить это. Убедиться. Это не было изменой, Маша. Я не могу изменить тебе. Мой дракон… моя вторая суть, она признаёт только тебя. Только твой запах, твоё прикосновение успокаивают его. Всё остальное для него — чужеродно. Враждебно или безразлично.

Он говорил, что я нужна ему, как свет нужен глазам после долгой тьмы. Что каждый миг разлуки — это тихая, но изнурительная боль. Что он физически чувствовал, как что-то истязаю меня, как моя энергия тает, и это отзывалось в нём пустотой и тревогой.

Я слушала молча. В голове гудел хаос: «Истинная… Дракон… Жена… Храм…» Это была абсурдная, сюрреалистичная фантасмагория. Самый подробный и затяжной кошмар наяву. Или… не кошмар? Тепло, всё ещё струящееся от места, где его лоб касался моей груди, было слишком реальным. Твёрдость его рук, державших меня, — слишком осязаемой. И эта усталость, что таяла под его прикосновением, уступая место странной, тревожной ясности.

— А если… — голос мой прозвучал тихо и неуверенно, — если через месяц я не пройду в этот портал? Что тогда?

Он замер на мгновение. Его взгляд, встретившийся с моим, стал твёрдым, непоколебимым, как скальная порода.

— Тогда я приду в твой мир, — сказал он просто. Без пафоса. Как констатацию факта.

— Ты не знаешь, где он. Как найдёшь?

— Я найду, — пообещал он, и в этих двух коротких словах прозвучала вся мощь его природы, всё его упрямство и сила. — Если потребуется, пройду сквозь сотни миров. Но найду тебя.

Он снова стал опускаться, его взгляд скользнул к моим губам. Я резко, почти истерично, отвернула голову. Его губы коснулись не рта, а моей щеки. Он не отпрянул. Прижался к коже чуть сильнее, и следующее его прикосновение было ещё нежнее, почти благоговейным — лёгкий, едва уловимый поцелуй.

— Глупышка, — прошептал он так тихо, что слова смешались с дыханием, обжигающим мою кожу. — Маленькая, упрямая, бесстрашная глупышка. Моя глупышка.

От него лилась нежность. Не только в словах. Она изливалась тем самым потоком животворящего тепла, светом в его тёмных глазах, смягчавшим каждую черту его лица, трепетом в его больших, сильных руках, которые теперь не удерживали, а почти ласкали мою спину через толстую шерсть свитера. Она лилась через край, заполняя собой всё пространство между нами, пропитывая самый воздух. И даже я, загнанная, обиженная, перепуганная и измотанная до последней нервной ниточки, не могла не чувствовать её. Это было как стоять под струями тёплого, целительного водопада. Противостоять этому потоку было всё равно, что пытаться удержать реку голыми руками. Бесполезно. Невозможно. Оставалось только одно — рано или поздно позволить ему смыть все свои страхи и сомнения.