Глава 15

Маша

Я опустилась на самую кромку, готовая в любой миг отпрыгнуть. Он сел рядом, но оставил между нами почтительное расстояние. Не метр, конечно. Но достаточное, чтобы я не чувствовала себя в ловушке.

Я засыпала его вопросами. Сначала робко, общими фразами. Потом, видя, что он не сердится, не отмахивается, а внимательно слушает, смелела. Спрашивала о его мире. О законах, о людях, о том, как всё устроено. Он отвечал терпеливо, иногда мягко улыбаясь моей наивности, иногда его лицо становилось серьёзным, когда речь заходила о долге, войнах или магии. Потом, будто решив, что лучше один раз увидеть, он протянул руку и раскрыл ладонь.

Воздух над его кожей задрожал, заискрился. И из этого сияния, словно из тумана, начал сплетаться образ. Не голограмма в нашем понимании — это было живое, дышащее светом видение. Город. Огромный, светлый, устремлённый в небо. Не мрачная крепость, а место потрясающей красоты и гармонии. Дома из бледно-золотистого камня, украшенные ажурной, словно кружевной резьбой. Широкие, безупречно гладкие улицы, по которым текли не люди, а скорее, разноцветные реки изящных существ в лёгких, струящихся одеждах. Фонтаны, в которых вода переливалась всеми цветами радуги, будто была соткана из света. А в небе, среди башен, грациозно скользили небольшие, изящные существа на спинах миниатюрных, сияющих чешуёй драконов… Это зрелище заставило у меня перехватить дыхание. Это была ожившая мечта. Самая красивая иллюстрация из самой дорогой, самой желанной книги моего детства.

— Надо же… — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от этого чуда, танцующего на его ладони.

— Тебе понравится, моя милая, — тихо сказал он, и его голос был таким же тёплым и ласковым, как свет, исходящий от миниатюрного города. — Ты будешь там счастлива. Я сделаю всё для этого.

В этот момент его свободная рука легла поверх моей, безвольно лежавшей на колене. Он не просто коснулся. Он обвил её своими пальцами, поднёс к лицу. Его взгляд, тёмный и невероятно сосредоточенный, не отрывался от моих глаз, пока его губы — мягкие, чуть шершавые, невероятно тёплые — не коснулись сначала тыльной стороны моей ладони. Потом, медленно, почти церемонно, переместились на внутреннюю сторону запястья. Прямо туда, где под кожей пульсировал серебристый узор. От его прикосновения по всей руке пробежала волна тепла, но на этот раз это было не магическое вторжение, а просто жар его тела, его дыхания, его преданности.

Я не знаю, почему не дёрнула руку. Не знаю, почему в следующий миг он оказался ближе, а его взгляд приобрёл новую, тревожащую глубину, стал темнее, полным немого, но настойчивого вопроса. Я не знаю, почему вместо того чтобы оттолкнуть его, моё собственное тело сделало едва уловимое, почти предательское движение навстречу. Может, всему виной была сама атмосфера этого места, пропитанная магией, нарушающая все законы физики. Может, ослепительная красота только что увиденного мира, который он мне подарил, как подарок. А может… просто он. Его упрямое, нелепое, отчаянное желание быть рядом. Его абсолютная, сокрушительная нежность, которая исходила от него, как тепло от раскалённых углей.

Он наклонился. На этот раз я не отвернулась. Его губы коснулись моих. Сначала лишь намёком, пробой, вопросом. Потом, когда мои веки сами собой опустились, а в груди что-то ёкнуло и распахнулось, поцелуй стал глубже. Увереннее. В нём не было той яростной, отчаянной страсти нашего первого соединения. Здесь была медленная, сладкая, исследующая нежность. Он вёл, а я… я позволила. Более того, где-то в самой глубине, за всеми страхами и сомнениями, что-то мощное и древнее откликалось ему, раскрывалось навстречу, как ночной цветок — луне.

Он оторвался, чтобы заглянуть мне в глаза. Я ожидала увидеть триумф, победу. Но в его взгляде была лишь бездонная благодарность и та самая, знакомая уже, сокрушительная нежность, которая размягчала что-то каменное внутри меня. Потом его губы снова нашли мои, а его пальцы — пуговицу на моей нелепой, домашней фланелевой кофте. Он раздевал меня не спеша. Не срывая, а словно разворачивая драгоценный свёрток. Каждое прикосновение его пальцев к освобождающейся коже зажигало под ней крошечные, яркие искры. Когда одежда осталась лежать на полу, а я сидела перед ним в одном только серебристом свете, лившемся из невидимого источника, он отодвинулся на шаг, чтобы посмотреть. Его взгляд скользил по моим плечам, груди, бёдрам, и в нём было столько чистого, почти благоговейного восхищения, что мне стало жарко. Не от стыда. От чего-то более сильного, более первобытного.

— Ты прекрасна, — прошептал он хрипло. Это прозвучало не как комплимент, а как констатация неоспоримой, священной истины.

Потом он сбросил с себя свою простую тунику одним движением. И я впервые увидела его полностью, без спешки, без паники, при ярком свете. Он был… скульптурой. Высеченной из мрамора и ожившей. Каждый мускул был отточен, каждая линия — совершенна. Бледная кожа, по которой, как тонкие серебряные нити, тянулись едва заметные шрамы — молчаливые свидетельства другой, суровой жизни. Он снова приблизился, и теперь наша кожа соприкоснулась по длине тел. Я вздрогнула от контраста — моя кожа была прохладной, его — обжигающе горячей, будто внутри него горел тот самый драконий огонь.

Он не торопился. Его ладони, скользили по моим бокам, обрисовывая талию, поднимаясь к лопаткам, опускаясь к бёдрам. Будто запечатлевал в памяти каждую изгиб, каждую косточку. Его поцелуи, влажные и горячие, рассыпались по моей шее, опускались к ключицам, медленно, неумолимо спускались ниже… Каждое прикосновение было выверенным, продуманным, направленным не на то, чтобы взять, а на то, чтобы разжечь, растопить, довести до той грани, где страх превращается в желание. И у него это получалось. Я тонула в этих ощущениях, теряя нить реальности. Переставала понимать, где я, кто я. Существовали только его руки, его губы, его низкий, бархатный голос, шепчущий что-то на своём гортанном, непонятном языке прямо в мою кожу.

Когда он вошёл в меня, это не было вторжением. Это было возвращением. Глубоким, полным, щемяще-прекрасным соединением, от которого у меня перехватило дыхание, а он замер на мгновение, прижавшись лбом к моему плечу, словно и сам был потрясён до глубины души этой простой и вечной правдой. Он начал двигаться. Медленно. Невероятно глубоко. С таким болезненным, почти нечеловеческим самообладанием, что было ясно — он боится причинить малейший дискомфорт, напугать, сломать хрупкое волшебство этого момента. Каждый толчок был обставлен нежностью, каждое отступление — лаской. Это был не просто секс. Это был какой-то древний, прекрасный, бесконечно значимый ритуал.

Я перестала думать. Перестала сопротивляться. Мои руки сами обвились вокруг его мощной шеи, пальцы впились в чёрные, как смоль, волосы. Моё тело начало отвечать ему, подстраиваться под его неторопливый, властный ритм, искать и находить свои собственные очаги наслаждения. Он почувствовал это, и в его движениях, всё ещё сдержанных, появилась первая, дикая нота радости, торжества. Он шептал моё имя, целовал влажную кожу на виске, наше дыхание сплелось в единый, прерывистый, учащённый стон.

А когда волна накрыла меня, это было не ослепительной, краткой вспышкой, как в прошлый раз. Это было долгим, нарастающим из самых глубин, сладким сиянием. Оно разливалось по жилам, выжигая всё лишнее, оставляя только ощущение абсолютной, пугающей правильности происходящего. Я закричала, но крик был тихим, сдавленным, и он поймал его своими губами, вобрал в себя. Его собственное завершение было тихим, сокрушённым стоном, последним, глубоким толчком, в котором была вся его мощь, и тем, как он прижал меня к себе так крепко, будто хотел вобрать в свою плоть, спрятать от любого взгляда, любой угрозы.

Потом мы лежали. Сплетённые. Запутанные. Слушая, как наши сердца, сначала бешено колотившиеся, постепенно успокаиваются, находя общий, ленивый ритм. Он не отпускал. Его руки всё так же держали меня. А я… я обнаружила, что не хочу, чтобы он отпускал. Он целовал мои растрёпанные волосы, шептал что-то, а я, уткнувшись лицом в впадину между его ключиц, вдыхала его запах — дыма костра, холодного камня, чего-то дикого, древнего и бесконечно родного. В этот миг я с ужасной, бесповоротной ясностью поняла: бежать уже поздно. Он опутал меня не только магией судьбы. Он опутал меня чувствами. Запутал так, что уже не понять, где кончается навязанное заклятье и начинается что-то своё, настоящее. И самое страшное было в том, что какая-то часть меня — тёмная, иррациональная, жаждущая — уже и не хотела распутывать этот узел. Хотела лишь одного — остаться в нём навсегда.