Глава 16

Игнат

Я погрузился в параллельную вселенную, которая существовала параллельно с моей официальной жизнью, но была в тысячу раз реальнее. Эта вселенная состояла из одного-единственного созвездия — она и я. Весь остальной мир — шумные советы в Тронном зале, бесконечные свитки с отчётами о рудниках и урожаях, просители с их мелкими интригами, даже приготовления к моей собственной коронации — всё это превратилось в размытый, невнятный шум. Словно я смотрел на жизнь через толстое, мутное стекло. Единственное, что имело значение, что пробивалось сквозь эту пелену с ослепительной ясностью, — это отсчёт времени. Часов. Минут. До той поры, когда в её далёком, хрупком мире наступит ночь.

Я жил в ожидании. Всё моё существо было напряжено, как тетива, готовясь к тому единственному моменту, когда воздух в моей спальне начнёт вибрировать, сгущаться, наполняясь запахом снега, чернил и её кожи, и тогда она появится. Не видение, не сон. Она. Маша. Плоть и кровь, которую можно обнять, к которой можно прижаться, чьё дыхание можно услышать у своего уха. Каждая ночь была спасением. Каждое её появление — чудом, которое я, циничный наследник драконьего престола, ждал с трепетом юнца.

Я строил для неё будущее. В буквальном смысле. В скальной породе, к востоку от моих покоев, каменотёсы под моим личным наблюдением вырубали комнату. Не тронный зал, не будуар для официальной супруги. Убежище. Место, где она сможет укрыться, если моя реальность, полная магии, долга и древних законов, покажется ей чересчур гнетущей. Я приказал пробить огромное, арочное окно, обращённое строго на восток — туда, откуда в её мире встаёт солнце. Пусть её будит родной свет. Резчики по камню дни и ночи трудились над стенами, воссоздавая по моим смутным описаниям причудливые цветы, которые она иногда упоминала во сне. Портнихи из клана Паутинных Сестёр, чьи пальцы ткут не ткань, а саму материю грёз, работали без отдыха. Лунный шёлк, холодный и переливчатый. Ткань, сплетённая из тумана, поднятого с вершин Ледяных Хребтов. Мягчайшая кожа, окрашенная в цвета, что сводили с ума: алый, как тот кусок шерсти, что она называла «шарфом»; белоснежный; зелёный. Я заказывал десятки платьев, представляя, как она будет двигаться в них по моим залам, рассеивая их вековую тяжесть одним своим присутствием. От этих мыслей в груди возникало странное, тёплое и щемящее чувство — смесь гордости за будущую королеву и мучительного нетерпения.

Я вёл обратный отсчёт до полнолуния. На календаре, я вычёркивал дни. Каждый прожитый без неё день был похож на камень, привязанный к ногам. Медленно шёл по дну, а время растягивалось, становясь вязким и безвоздушным. Единственным глотком кислорода были те несколько часов, когда она была рядом. Поэтому я возненавидел рассветы. Возненавидел те предательские, бледно-золотые щупальца, что пробивались сквозь витраж моего окна. Они были не светом надежды, а сигналом к казни. Сначала её контуры начинали мерцать, терять плотность. Я бросался к ней, протягивал руки, пытаясь удержать, но мои пальцы проходили сквозь неё, как сквозь струйку дыма. Потом она таяла. Полностью. Оставляя после себя лишь аромат и леденящую пустоту в самом центре комнаты. Каждый раз в этот миг внутри меня что-то ломалось. Не дракон — он ревел от ярости и боли. Ломался я. Казалось, вместе с её исчезновением у меня вырывают кусок души, оставляя сырую, ноющую рану.

И тогда начинался новый круг ада. Где она? Что с ней в том мире, где нет магии, где всё хрупко и смертно? В безопасности ли? Не тоскует ли? Здорова ли? Я, тот, чьё слово скоро станет законом для тысяч, падал на колени в темноте опустевшей спальни. Я не молился богам клана — суровым и требовательным. Я шептал в пустоту, обращаясь ко всем силам, какие только мог вообразить, к самой ткани мироздания: «Храните её. Оберегайте. Пусть ни одна тень не коснётся её. Я отдам всё. Власть, богатства, вековую жизнь. Всё, что у меня есть. Только пусть с ней всё будет хорошо».

Сегодняшний день начался с надежды. Я вышел из прохладных, пропахших ладаном и камнем сводов Храма Предков, где обсуждал с верховным жрецом детали предстоящего двойного ритуала: моё восхождение на трон и… наше с ней венчание. Голова была легка и занята приятными хлопотами: в каком храме проводить церемонию? В величественном и суровом Храме Вечного Камня среди горных пиков, где клятвы врезаются в саму плоть мира? Или в лёгком, воздушном Храме Утренней Зари на берегу светящегося озера, где всё дышит обновлением и радостью? Я улыбался, глядя себе под ноги, и совершенно не смотрел по сторонам. Я был счастлив, и поэтому — слеп.

Они материализовались из узкой щели между амбарами для зерна, как две тени. Двое. В чёрном с головы до пят, без гербов, без лиц — только щели для глаз. Наёмники. В их руках сверкали не мечи, а короткие, отточенные кинжалы. Я узнал синеватый отблеск на клинках — «молчаливая смерть». Яд, который не убивает сразу, а медленно прожигает нервную систему, превращая жертву в беспомощную, трепещущую массу боли. Цель была ясна: не убить наследника (слишком опасно), а изувечить, опозорить, сделать непригодным для трона накануне коронации.

Я не был безоружен. Дрался, отбивая удары всплесками грубой силы, пытаясь оглушить, сломать. Одному из клинков удалось проскользнуть сквозь мою защиту. Лезвие, холодное и острое, лишь коснулось предплечья, оставив неглубокую царапину. Но этого хватило. Боль ударила не как порез, а как удар молнии — острая, жгучая, тошнотворная. «Молчаливая смерть» вошла в кровь.

Я покончил с нападавшими быстро, почти машинально, обрушив на них сокрушительную волну кинетической энергии. Потом, стиснув зубы, чтобы не закричать, побрёл во дворец. Забрел в свои покои, сел на край кровати, сосредоточив всю волю. Магия исцеления, особенно очистка от таких изощрённых ядов, — это титанический труд. Это выжигание яда из каждой клетки, молекула за молекулой, сшивание порванных тканей, восстановление повреждённых нервных путей. К вечеру на руке остался лишь бледный, розовый шрам. Но внутри я был пуст. Выжжен. Я истратил на эту досадную мелочь колоссальный запас сил — сил, которые питали нашу связь, которые удерживали мост между мирами.

И когда наконец наступила ночь, и воздух в центре комнаты заструился, сбылся мой самый страшный кошмар.

Она появилась. Но не как обычно — плотная, живая, осязаемая. Она была призраком. Полупрозрачным силуэтом, сквозь который я видел узоры моего ковра, корешки книг на полках, пламя свечи в подсвечнике. Моё сердце, только что замершее в ожидании, рухнуло в ледяную пропасть.

— Привет, — выдавил я, заставляя голос звучать ровно, почти обыденно.

— Привет, — её ответ донёсся до меня приглушённо, будто из-за плотной двери.

Она, возможно, не сразу осознала разницу или сделала вид, что всё в порядке. Прошлась по комнате своей невесомой походкой, подошла к окну. Встала в луже лунного света, и даже в этом призрачном виде её профиль был самым прекрасным, что я видел в жизни.

— Как прошёл день? — спросил я, уже догадываясь, какой будет ответ.

— Хорошо… Хотя, знаешь, было немного жутко, — она обернулась, и её прозрачные черты выражали лёгкое недоумение. — У меня сегодня в плече что-то кольнуло. Болело полдня. Никакие таблетки не помогали. И боль была… странная. Как будто не совсем моя.

Она подошла ближе и посмотрела на меня. В её глазах я прочёл не страх за себя, а тревогу. За меня. Это пронзило острее любого клинка.

— Прости, — прошептал я, и ком стыда и ярости на себя встал у меня в горле. — Это я. На меня напали. Я… потерял бдительность. Меня задели ножом. Не сильно, но был яд. Пришлось потратить много сил на очищение.

— Сильно? Дай посмотрю, — её лицо стало озабоченным. Она присела на край кровати рядом и потянулась рукой, чтобы прикоснуться к моему предплечью, к месту, где скрывался шрам.

И её пальцы… прошли насквозь. Просто растворились в моей плоти, не встретив ничего. Она вздрогнула, отдернула руку, разглядывая её с растущим недоумением.

— Что это? — она снова попыталась коснуться, теперь моей щеки. Её ладонь бесшумно проскользнула сквозь мою голову. Она увидела это. Её глаза расширились. — Игнат?..

— Я потратил слишком много магии, — объяснил я, и каждое слово было горьким пеплом на языке. — На заживление. На поддержание связи… сегодня не хватило сил. Поэтому ты сейчас как эхо. Ты не можешь меня коснуться. И я… я не могу коснуться тебя.

Чтобы продемонстрировать, я протянул свою, совершенно реальную, руку, чтобы взять её пальцы. Моя ладонь прошла сквозь её кисть. Ничего. Абсолютная пустота. Ни малейшего ощущения её присутствия, только холодный воздух.

Это было невыносимо. В тысячу раз хуже физической боли. Дракон во мне заскулил — жалобно, беспомощно. Он бился о внутренние стенки, требуя контакта, требуя подтверждения, что его самка здесь, что она его. А я мог лишь бессильно наблюдать.

Мы легли на кровать. Рядом, разделённые не сантиметрами, а целой пропастью иной реальности. Я говорил. Рассказывал ей о бремени короны, которое скоро ляжет на мои плечи. О том, как мы будем летать с ней высоко-высоко, выше облаков, где звёзды кажутся близкими, чтобы до них дотронуться. Говорил, чтобы заполнить гнетущую, звенящую тишину этого невозможного соседства.

Потом я медленно протянул руку и открыл ладонь вверх, в пространство, где должна лежала её рука. Она поняла. Медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть этот призрачный контакт, она положила свою прозрачную ладонь поверх моей. Они совпали идеально. Я видел каждый её палец, каждую линию на её полупрозрачной коже, лежащие в миллиметрах от моей живой плоти. Но я не чувствовал ничего. Ни веса, ни тепла, ни самой лёгкой вибрации жизни. Только леденящий, абсолютный вакуум. Пустоту, которая кричала громче любого звука.

Это было самое изощрённое и самое жестокое наказание, которое только можно было придумать. Быть так близко. Видеть её так ясно. И знать, что между нами — непреодолимая стена из искажённой магии и собственной глупости. В тот момент я возненавидел всё: свою силу, которая оказалась недостаточной; свою рану; безликих наёмников; и весь несправедливый мир, который мог отнять у меня даже эту, самую базовую потребность — право прикоснуться к своей суженой. Дракон выл внутри тихим, безутешным воем, полным ярости и скорби. А я, просто лежал и смотрел, как лунный свет проходит сквозь её призрачную руку, лежащую на моей живой ладони, и чувствовал, как в душе растёт холодная, чёрная трещина отчаяния.