Глава 19

Маша

Я проснулась утром с единственной мыслью, пульсирующей в висках: мне есть что доказывать.

Нет, не ему. Себе. Потому что увидеть в его глазах ту боль, ту чёрную, разъедающую ревность, тот сорвавшийся с губ вопрос: «Он лучше?» — было невыносимо. Это оставило глубокий, кровоточащий след где-то под рёбрами. Игнат сомневался во мне. В нас. В том, что я чувствую.

Я должна была стереть это сомнение. Сжечь дотла. Следующей ночью я приду к нему не в пижаме с зайчиками, не в клубном тряпье, которое неизвестно кто видел и трогал. Я приду к нему так, чтобы он забыл, как дышать.

Но сначала — оружие!

Утром я просто сказала.

— Пошли по магазинам. Хочу обновку.

Вика, конечно, удивилась — я не любительница шопинга, — но согласилась.

— Ты чего такая загадочная? — спросила она, когда я целенаправленно свернула к отделу белья. Даже не свернула — нырнула, как в омут с головой.

— Мне нужно оружие, — буркнула я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

— Оружие? — она хмыкнула, но в глазах заплясали чертики. — Ну, допустим. Для кого готовимся?

— Для себя, — отрезала я, перебирая кружево. Руки дрожали. Дурацкое волнение.

— Ладно, молчу, — Вика подняла руки в примирительном жесте, но улыбалась во весь рот.

Я перебирала шёлк, атлас, тончайшее кружево, и перед глазами стоял он. Его взгляд. Его руки. Та ночь, когда он смывал с меня чужой запах, смотрел с дикой ревностью и любил так, что я забыла, как меня зовут. Я хотела, чтобы следующая ночь была другой. Чтобы в его глазах не было боли. Только я. Только мы.

— Вот это, — продавщица достала комплект, от которого у меня перехватило дыхание.

Цвет слоновой кости. Кружевной лифчик на тонких бретельках, такие же трусики — невесомые, почти прозрачные. Поверх — длинный пеньюар из тончайшего шифона, расшитый мелкими цветами, которые, казалось, вот-вот оживут. Он струился в руках, как вода, как утренний туман. Это было не вульгарно. Это было красиво. Дорого. Женственно. И безумно соблазнительно.

— Беру, — выдохнула я, не глядя на ценник.

Вика присвистнула. — Ого. Ну, парень, держись.

Я промолчала. Она думала, что это для какого-то парня из университета. Пусть думает. Так безопаснее.

Весь день я прокручивала в голове, как это будет. Он сидит в кресле у камина, такой напряжённый, ждёт меня. А я появлюсь. Не из воздуха, как всегда — я войду. Медленно. Плавно. Как королева. Чтобы он успел рассмотреть каждую деталь, каждый сантиметр кружева, каждый блик света на коже.

К ночи я тряслась от волнения. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит Вику. Я лежала в темноте, сжимая в руках край одеяла, и твердила себе: «Ты сможешь. Ты должна».

Я провалилась в сон, и в этот раз всё было иначе. Я не просто открыла глаза в его комнате — я шла. Осознанно, по каменным коридорам его замка, чувствуя ступнями холодный пол, вдыхая запах древности и магии. Сердце колотилось где-то в горле, когда я приближалась к знакомой двери.

Дверь в его спальню была приоткрыта. Тёплый свет камина вырывался наружу, рисуя на каменном полу дрожащие полосы. Я толкнула дверь и шагнула внутрь.

Он стоял у камина, спиной ко мне. Одна рука опиралась на каминную полку, в другой — тяжёлый кубок. Плечи напряжены, крылья сложены за спиной, но даже в неподвижности чувствовалась скрытая буря. Наверное, снова пил. Пытался заглушить тоску. Или ревность. Или всё сразу.

Я тихо кашлянула.

Он обернулся и замер.

Кубок выпал из его пальцев. Я видела, как он летит — медленно, будто в замедленной съёмке — и с глухим стуком катится по ковру, расплёскивая тёмное вино. Игнат не заметил. Он смотрел на меня.

— Маша… — выдохнул он, и в этом имени было всё: шок, восторг, неверие.

Я сделала шаг вперёд. Пеньюар струился за мной, лёгкий, как дымка, как сновидение внутри сна. Сквозь кружево просвечивало тело, но не откровенно, а обещающе. Тонкие бретельки спускались с плеч, и я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, обжигая кожу.

— Ты… — он сглотнул. Кадык дёрнулся. В чёрных глазах плескалось что-то невероятное. — Что это?

— Ты спрашивал, что носят в моём мире, — я улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — Вот. Для особого случая.

Он не двигался. Стоял, будто громом поражённый, и смотрел. Жадно. Не отрываясь. Его взгляд медленно скользил по мне — от лица, по шее, по открытым плечам, по кружеву, по ногам, которые виднелись в разрезе пеньюара. Я видела, как расширяются его зрачки, как учащается дыхание.

— Подойди, — попросил он хрипло. Не приказал. Попросил.

Я сделала ещё шаг. Ещё. Остановилась в шаге, чувствуя жар, исходящий от его тела. От него пахло дымом, вином и чем-то диким, первобытным, отчего подкашивались колени.

Его рука медленно, почти боязливо, поднялась. Пальцы коснулись края пеньюара на моём плече. Он провёл по тонкой ткани, по кружеву, и от этого простого прикосновения по всему телу побежали мурашки. Потом пальцы скользнули ниже, по обнажённой руке, оставляя за собой дорожку огня.

— Ты сошла с ума, — прошептал он, но в голосе не было упрёка. Было восхищение, смешанное с чем-то благоговейным. — Я чуть не убил себя от ревности, а ты… ты приходишь в этом?

— Чтобы ты запомнил, — ответила я, глядя ему в глаза. — Чтобы ни на секунду не сомневался, что другой не нужен. Никогда.

Его лицо дрогнуло. Та боль, те сомнения — они ещё были там, в глубине. Но сейчас они таяли, растворялись в его взгляде, уступая место чему-то огромному, всепоглощающему.

— Глупая, — выдохнул он и притянул меня к себе. Резко. Жадно.

Его пальцы впились в тонкую ткань на моей спине, прижимая меня к нему так, что я чувствовала каждую линию его тела. Он целовал меня исступлённо, как в первый раз — но теперь в этом не было отчаяния. Была благодарность и обещание. Его губы двигались по моим — требовательно, но нежно, и я таяла, растворялась в этом поцелуе, чувствуя, как его язык касается моего, как его дыхание становится моим.

Пеньюар соскользнул с моих плеч бесшумной волной, упал к ногам лёгким облаком. Я осталась в одном кружеве, подсвеченная золотым огнём камина.

Игнат отстранился на секунду, чтобы посмотреть. Просто посмотреть. Его взгляд скользил по мне, и я видела в нём не просто желание — я видела поклонение. Его пальцы коснулись кружева на груди, обвели край, спустились по животу, очертили линию бёдер.

— Ты убьёшь меня когда-нибудь, — прошептал он хрипло, проводя пальцем по тонкой бретельке, спуская её с плеча. За ней последовала вторая. Кружево скользнуло вниз.

— Но не сегодня, — выдохнула я, чувствуя, как его руки обхватывают мою талию.

— Не сегодня, — согласился он и подхватил меня на руки.

Он опустил меня на кровать — на эти мягкие меха, которые помнили все наши ночи. Навис сверху, разглядывая меня так, будто я была самым прекрасным творением во всех мирах. Его пальцы касались моей кожи — медленно, благоговейно. Он гладил мои плечи, ключицы, спускался ниже, к груди, и каждое прикосновение отзывалось во мне дрожью.

— Я люблю тебя, — прошептал он, глядя в глаза. — Ты слышишь? Я люблю тебя так, что это больно. Так, что я готов сжечь весь мир, если кто-то посмеет на тебя посмотреть.

Я не ответила словами. Я притянула его к себе и поцеловала.

Его руки блуждали по моему телу, изучая, запоминая. Губы касались шеи — там, где ещё вчера алела чужая метка, которую он стёр своими поцелуями. Теперь он целовал это место снова и снова, будто закреплял за собой право собственности. Мягко. Нежно. Почти ритуально.

— Моя, — шептал он между поцелуями, спускаясь ниже. — Только моя.

Его губы накрыли сосок, и я выгнулась, вцепившись пальцами в его волосы. Он ласкал меня медленно, с наслаждением, словно смакуя каждую секунду. Язык описывал круги, дразнил, заставлял забыть, как дышать. А его руки тем временем скользили по бедрам, поглаживая, разжигая огонь.

— Игнат… — выдохнула я, и мои пальцы сжались в его волосах сильнее. — Пожалуйста…

— Что, моя хорошая? — его голос был низким, хриплым, полным такой нежности, что сердце заходилось. — Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя. Всего.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени — и продолжил спускаться ниже. Его губы целовали живот, бёдра, внутреннюю сторону бедра — там, где кожа особенно чувствительная. Я дрожала под его поцелуями, чувствуя, как волна наслаждения нарастает, поднимается откуда-то из самой глубины.

А потом его язык коснулся самого сокровенного места.

Я закричала вцепившись в меха. Он ласкал меня с той же нежностью, с тем же вниманием, что и всегда, но сегодня в этом было что-то особенное. Он не просто доставлял мне удовольствие — он поклонялся мне. Доказывал. Убеждал.

— Игнат… я сейчас… — выдохнула я, чувствуя, как волна поднимается всё выше.

Он не остановился. Наоборот, ускорился, углубил ласку, и меня накрыло с головой. Я выгнулась, ослепнув на мгновение от яркой вспышки удовольствия, и почувствовала, как он ловит мои стоны губами, продолжая ласкать, продлевая наслаждение, пока последние судороги не стихли.

Я лежала, тяжело дыша, и смотрела, как он поднимается надо мной. В его глазах плескалась та же нежность, то же обожание. Он наклонился, поцеловал меня — медленно, глубоко, давая почувствовать себя на моих губах.

— Ты такая красивая, когда кончаешь, — прошептал он. — Такая моя. Вся моя!

Я обвила его ногами, притягивая ближе, чувствуя, как его возбуждение касается моего бедра. — Я хочу тебя, — сказала я просто. — Прямо сейчас.

Он вошёл в меня медленно. Невероятно медленно. Заполняя до самого предела, давая почувствовать каждое движение, каждое биение своего сердца. Я ахнула, вцепившись в его плечи, чувствуя, как хорошо, как правильно, и невыносимо прекрасно.

Он двигался во мне — медленно, глубоко, выверяя каждое движение. Его губы не отрывались от моей шеи, плеч, губ. Он шептал что-то на своём языке — древние слова, от которых по коже бежали мурашки, от которых внутри всё сжималось от сладкой истомы.

— Ты чувствуешь? — шептал он. — Чувствуешь, как мы связаны? Как бьются наши сердца в унисон?

Я чувствовала. Каждой клеточкой. Каждым нервом.

Он ускорился — чуть-чуть, самую малость, и внутри меня начало закручиваться новое наслаждение. Я застонала, впиваясь ногтями в его спину, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как напряжены его крылья.

— Игнат… я…

— Да, — выдохнул он мне в губы. — Со мной. Вместе.

И мы разбились о берег одновременно. Он застонал, вжимаясь в меня до предела, а я закричала, чувствуя, как его пульсации внутри вторит моим собственным судорогам. Мир взорвался миллионом искр, рассыпался, а потом собрался заново — только теперь мы были одним целым.

Я лежала, уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как бьётся его сердце — так же бешено, как моё. Его пальцы гладили мои волосы, спутанные, влажные от пота. Второй рукой он обнимал меня, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что я растворюсь.

В ту ночь мы любили друг друга снова и снова. Не торопясь. Смакуя каждое мгновение. Иногда он был нежен, почти до слёз. Иногда — чуть требовательнее, но я знала: это не приказ. Это просьба. Мольба о том, чтобы я была с ним, чувствовала его, не отпускала.

Под утро, когда за окном начало сереть небо (здесь, в его мире, тоже наступал рассвет), он прижал меня к себе и прошептал.

— Спасибо.

— За что? — спросила я, уже проваливаясь в дремоту.

— За то, что ты есть. За то, что ты пришла. И за это… Я никогда не забуду. Как ты вошла. Как смотрела. Как любила меня сегодня.

— Я всегда тебя люблю, — ответила я, чувствуя, как сон забирает меня в свои объятия. — Всегда, слышишь? Никогда не сомневайся.

Он поцеловал меня в висок, и я уснула с улыбкой, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы, а сердце поёт от счастья.

Я выиграла. Не битву с его ревностью — я выиграла его сердце. Окончательно и бесповоротно.

А в моём мире наступало утро, и Вика даже не догадывалась, какая ночь была у меня на самом деле.